Вот-вот! Александра так себе и представляла Италию по тем немногочисленным французским и английским романам, которые попадались ей в руки: маски, свечи, зеркала, кинжалы… Здесь все в масках – и в буквальном, и в переносном смысле, ведь все окутано тайной. Свечи не в силах рассеять ее тьму: так, озаряют какие-то мелочи, чтобы еще больше заинтриговать! Кинжалы – а не приставлен ли нож к горлу Лючии… в смысле, Александры: отдай бумаги, не то погибнешь! Зеркала – чудилось, она глядит в драгоценное венецианское стекло, а видит другое лицо, очень похожее на нее, но все-таки другое, и оно подмигивает, лукаво улыбается: «Всем сестрам по серьгам!» Вот уж воистину! Вот уж воистину! Право же, размотать этот клубок будет нелегко, если и вовсе не невозможно. А коли так – Александра похолодела от новой неожиданной мысли, – коли так, не проще ли оставить все как есть? Не искать концов, не путаться в переплетении судеб?..
– Неужели вы впервые видите это письмо? – недоверчиво спросил Чезаре, от которого не укрылось потрясение Александры.
– Клянусь как перед господом! – торопливо перекрестилась она, и у Чезаре насмешливо дернулся уголок рта, когда он увидел это размашистое православное троеперстие. Конечно, думает: эка здорово вошла в роль Лючия Фессалоне! Александре захотелось отвесить пощечину лукавому венецианцу, однако она сдержалась: только Чезаре может рассеять окружающий мрак!
– Но это странно. Это странно! – воскликнул Чезаре. – Ведь Маттео оставил свой берет в тайнике Фессалоне. Что же, старик был там один, без вас? И один читал предназначенное вам письмо?!
– Да не видела я этого письма! – потеряв терпение, выкрикнула Александра. – Не видела, ясно? И ни о каких бумагах знать ничего не знаю, сколько раз повторять?!
– Ну, кое-что вы о них знаете теперь, даже если не знали раньше, – сделал успокаивающий жест Чезаре. – Позвольте-ка, – он поднял оброненные листки. – Видите, вот здесь Фессалоне пишет: «…тот юнец, раненный на дуэли, которого десять лет назад принесли в мой дом, и я выхаживал его со всей искренней заботливостью; правда, в его кармане я отыскал несколько чрезвычайно любопытных бумаг, компрометирующих одну из богатейших римских…» – произнес Чезаре без запинки, что, несомненно, свидетельствовало, сколь часто он перечитывал сию фразу. – Богатейших римских семей, надо полагать, – добавил он. – Не знаю, конечно, назвал ли Фессалоне фамилию. Но я знаю доподлинно: речь идет о фамилии Байярдо, а тот злополучный юноша, который уже десять лет расплачивается за свою невольную вину и чужое преступление… ужасно расплачивается, смею вас заверить! – этот юноша не кто иной, как синьор Лоренцо Байярдо… известный, впрочем, в Венеции как Лоренцо Анджольери.
Он увидел, как побелело лицо Александры, и тихо усмехнулся:
– Да вы и этого будто бы не знали?! Ну что ж, поверю и теперь. Ему часто говорят: ну какой же вы Анджольери, вам бы следовало зваться Диаволо. Да и вы ему так говорили – еще до бегства своего в Россию, он мне рассказывал. А ведь только из-за вашего приемного отца он сделался дьяволом. Я-то знаю его с детства и помню совсем другим. Он обладал прихотливым характером, равно склонным к добру и злу, характером, представляющим соединение достоинств и недостатков, смешение пороков и добродетелей – как у всех молодых людей, впрочем! – и трудно было предугадать, в какой момент и какие свойства натуры должны возобладать над другими. Однако ученик в самые нежные годы угодил к достойному многознающему учителю! И первый урок был – подлость и алчность под маскою добра и участия!
