– О нет, не надо о боге, синьорина! Вы ловко обвели меня вокруг пальца и весьма хитро все из меня выудили. А я-то попался на удочку… но ведь вы так отчаянно кричали, так звали на помощь… Я поверил! Поверил, что вы испугались его вчера в опере и нынче ночью, в кабинете синьора Лоренцо. Вот уж воистину, браво, мертвецы! – захохотал он, однако почти сразу оборвал свой горестный хохот. – Я подумал, что вы испугались этого ожившего мертвеца, думал, что вы, как и все мы, не сомневались… Я и сам не сразу узнал его, только потом уже сообразил. А вы, стало быть, все знали, да?
– Прекратите! – что было мочи закричала Александра, испугавшись, что Чезаре сошел с ума – и она тоже спятит, если послушает его хоть полминуты. – Прекратите этот бред! В чем я не сомневалась? Что я знала? Кого я испугалась? Что вы думали? Говорите толком, ну?
Чезаре медленно покачал головой:
– Porca Madonna! Я думал, вы испугались актера в опере и «негра»-посланника, потому что узнали: это ведь один и тот же человек! Значит, мы его вовсе не убили. Значит, он подстроил свою смерть! – Он вонзился взором в глаза Александры. – Увести вас в опере и убить ночью синьора Лоренцо Байярдо пытался Бартоломео Фессалоне! Он жив – и посмейте сказать, будто вы этого не знали!
Она все же посмела. Завела свое привычное: «Но я не знала, клянусь, не знала!» Это было правдой: в письме, хотя и окрашенном оттенком прощания, все же не было ни слова о смерти Бартоломео Фессалоне. А откуда ей было еще узнать об этом? Никто ведь не позаботился ознакомить ее с подробностями жизни Лючии Фессалоне: проститутка, преступница – и все тут! Откуда Александре было знать обо всей этой каше? Да хоть заставь ее проходить испытание водой и огнем, она не признается в ином! Поэтому Александра продолжала с упорством отчаяния твердить эти три слова: «Я не знала!», к которым иногда прибавлялось какое-нибудь четвертое: «правда», «поверьте», «клянусь», «ей-богу», пока Чезаре не сделал вдруг резкий жест, призывающий к молчанию. И она умолкла, наконец-то разглядев, как бледно его лицо в блеклой дымке угасающих свечей, с какой болью зажмурены глаза, как яростно стиснуты худые руки. Чудилось, Чезаре едва сдержался, чтобы не дать им волю! И Александре стало вдруг страшно, так страшно… «Сейчас задушит!» – мелькнула мысль, и она отшатнулась, даже сделала назад шаг и другой, но в это мгновение Чезаре открыл глаза, и Александра обмерла: теперь уж не уйти!
Однако Чезаре не набросился на нее, а только смерил недобрым взором, а потом резко повернулся – и вышел, и Александра услышала, как он крепко запер за собою дверь, как громко щелкнул ключ в замке.
Кинулась к окнам – увы, забраны витыми решетками сплошь, едва ли малой птичке проскользнуть.
Александра готова была зарыдать от злости и бессилия. Эти люди поразительно, бесчеловечно тупы! Она – она сама, Александра Казаринова! – для них не существует. Она – только ожившее отражение Лючии Фессалоне, ее подобие, но обращаются с ней как с оригиналом, принуждая жестоко платить за все ошибки сестры. Да что же ей делать, как доказать, что она – не Лючия, если ей слова не дают сказать?! Да разве они не видят, что она совсем другая, ведет себя совсем иначе!..
«Интересно, в чем?» – спросил внутри ее чей-то ехидный голосок, и Александра всплеснула руками от сознания собственного бессилия. Одно было доказательство – бесспорное, веское! – ее невинность, однако… однако…
Она, может быть, умерла бы в этот миг от стыда, но не успела: снова заскрежетал замок и снова вошел Чезаре, держа в руках ворох какой-то одежды.
– Это вам, – сказал он, с видимой брезгливостью швыряя все прямо на пол. – Одевайтесь.
Александра с удовольствием надела бы что-нибудь более скромное, чем свои обрывки кружев, но не при Чезаре ведь!
– Выйдите, – угрюмо попросила она – и отпрянула от его яростного шепота:
– Одевайтесь, если хотите жить! Ну! А меня не бойтесь! Мне вы не нужны!
Александра вспомнила жуткую сцену, которую ей привелось наблюдать в австрийском постоялом дворе, – и, забыв о стыдливости, помня только свой страх, принялась натягивать белье, рубашку, юбку, чулки и туфли, черный zendaletto на голову – и все это под немигающим взглядом Чезаре.
Да, он смотрел на нее, не отводя глаз, но едва ли видел: взор его был устремлен в какие-то недоступные Александре дали. Однако, верно, Чезаре разглядел там нечто печальное, тягостное, потому что мрачны были его глаза и голос безжизнен, когда он наконец взглянул ей в лицо и произнес:
