В рукописи, которая, очевидно, служит неким руководством к действию, речь идет о том, как правильно выбрать жену. Для чего ему понадобилось приносить домой такую книгу? У него ведь уже есть жена! Или ему нужна другая? Я убеждаю себя, что это – всего лишь очередной текст для сравнения печатных форм, но не могу удержаться и продолжаю листать страницы. На глаза мне попадаются абзацы, от которых у меня кровь стынет в жилах, потому что выбор жены уподобляется походу на рынок. Книга повествует о том, что мужчина в первую очередь должен озаботиться тем, чтобы найти себе жену маленького роста. Такую, как я.
Но почему?
Потому что она занимает меньше места в постели, читаю я, так что можно сэкономить деньги, купив небольшую кровать! Вы сможете сэкономить и на ее одежде, потому что ей не понадобятся погонные ярды материи. Из‑за невысокого роста ее не будет видно в окно с улицы, так что она вообще может обойтись без одежды. Затем можно надеяться, читаю я дальше, что ей придется взбираться на табуретки, выполняя работу по дому, – и существует вероятность, что она упадет оттуда и свернет себе шею, так что вы избавитесь от нее навсегда.
Я содрогаюсь, когда читаю эти строки.
«…а если в доме найдется веревка?» – думаю я.
Выбирайте женщину с отталкивающей внешностью, продолжает давать советы рукопись, и тогда она будет рожать сыновей только от вас. Более надежного способа удостовериться в этом не существует. А она выразит вам свою благодарность в постели, когда вы окажетесь настолько добры, что не станете обращать внимания на то, как ужасно она выглядит.
Я спешу к зеркалу. Его серебряная поверхность хмурится мне в ответ; оно видит вещи, которых я не понимаю. Я смотрю на свое лицо. Разве оно отталкивающее? Думаю, что нет. Мне всегда говорят комплименты по поводу моей внешности. Глаза у меня большие, темно-карие, и внешние уголки их поднимаются кверху. Волосы у меня светлые, как и должно быть, так что мне нет нужды красить их
И мой муж тоже смотрит на меня. Просто теперь мне не нравится, как он это делает.
Он задает мне вопросы не напрямик, а исподволь, например: «Разве тебе не по душе мои книги? В этом все дело?»
В ответ я лишь качаю головой. Да, это правда, я не люблю книги так, как любит их он, но я могла бы жить с ними, если бы нас не разделило его бюро. Но я не смею произнести эти слова вслух, потому что тогда он непременно рассердится.
– Но ведь я люблю тебя, – по-прежнему твердит он с таким видом, словно это решает все проблемы.
Я смотрю себе под ноги, как будто доски пола могут сказать мне правду, которой я не слышу в его голосе.
А еще я думаю о письме, которое прочла сегодня утром: «…я не могу заставить себя думать о тебе, когда мы не вместе. Мне в голову приходят такие мысли…»
…С той поры и зажглось в ней снедающее пламя.
– Так больше не может продолжаться, Сосия, – запинаясь, выговорил Рабино. – Я… я услышал такие вещи, которые наводят на меня тоску. Кроме того, судя по виду твоей кожи, ты серьезно больна, и единственным лечением должен стать отказ от того образа жизни, который ты ведешь. Тебе повезло, что ты не заболела раньше. Такое иногда случается: но почему, мы не знаем. Однако в конце концов болезнь добралась и до тебя. Я оставлю на столе кое-какие травы, которые ты должна заварить в кипящей воде. Когда отвар остынет, сполосни им больные места. Нужно делать примочки ежедневно, до тех пор, пока язвы не заживут. Со временем Господь позаботится обо всем остальном. И еще одно: во время лечения ты не должна встречаться с мужчинами, иначе ты заразишь и их. Венеция была добра к тебе, Сосия: теперь твоя очередь проявить доброту к венецианцам.
Разговаривая с женой, Рабино не смотрел на нее. Он не стал добавлять: «Сегодня утром я не устоял перед искушением и прочел отвратительный дневник твоих побед, после чего бросил его в огонь». Она и так очень скоро сама обнаружит пропажу.
Из своей черной накидки он извлек небольшой кожаный мешочек и оставил его на краю стола. Рука его дрожала, и несколько раздавленных листочков выпали оттуда, наполнив теплую комнату запахом горечи. Он говорил мягким увещевающим тоном, но, уходя, повернул в замке ключ, который заранее припрятал, опасаясь драки. Он уже давно подозревал, что Сосия способна применить к нему насилие: в последнее время он все чаще вспоминал синяки и шрамы на исхудавших от голода телах ее маленьких братьев и сестер. Чем больше свидетельств ее преступлений попадалось ему на глаза, тем сильнее он боялся ее.
Сосия начала кричать, едва он успел закрыть за собой дверь. Он торопливо уходил по улице прочь, а в ушах у него отдавался ужасный шум. Сначала она проклинала его на родном языке, а потом перешла на венецианский диалект.
Она визжала:
