Венецианский бархат полностью

– Да, это все понятно, но насколько он красив?

И он принимался с гордостью описывать его:

– Этот храм построили императоры и облюбовали в качестве последнего места упокоения. Он похож… на огромный корабль, идущий под всеми парусами, галеон, который видно издалека, поверх крыш домов.

Глядя на него сейчас, на его колоссальный стройный корпус и приземистые башенки, он вдруг понял, что уже не смог бы ответить на ее расспросы с безусловной лояльностью. Да, о соборе по-прежнему можно сказать, что он похож на огромный корабль. Но он пришвартован к земле и навсегда застыл в полной неподвижности. Его острые углы и конусы похожи на набор примитивных детских строительных игрушек, собранных вместе ребенком, которому недоставало фантазии.

Он тряхнул головой, словно прогоняя от себя непрошеные мысли, и шагнул внутрь собора.

Как всегда, тот был полон света – яркого, очистительного, прозаичного света, – в котором все предметы были видны совершенно отчетливо; словом, он был полной противоположностью венецианским церквям. Когда Венделин был молод, собор олицетворял собой все величие его веры. Ordnung und Klarbeit, порядок и ясность. Он олицетворял оба эти качества, причем в самом широком смысле. Теперь же Венделин вынужден был признаться себе, что собор разочаровал его. Цвета его были холодными и стылыми. Внутреннее его убранство не заставляло его покрыться мурашками, как всегда случалось в соборе Святого Варфоломея в Венеции.

Он прошел, как и намеревался изначально, к Taufkapelle[74] по правую руку от нефа, где хотел зажечь свечу в память об Иоганне. Капители ее четырех приземистых колонн были украшены резными листьями аканта[75]. Он не мог не сравнить их с теми, что остались в Венеции, где искусство буквально рекой лилось из умелых рук ремесленников, отчего листья обвивали колонны так изящно, что, казалось, продолжали расти. Здесь же, в Шпейере, каменный акант замер по стойке «смирно», словно умирая на острие иглы.

Венделин поставил свечку Иоганну в одной из алтарных крипт и, запинаясь, прочел краткую молитву по-немецки. Перед его внутренним взором поплыли воспоминания о брате, среди которых наиболее яркими оказались два: Иоганн в stamperia нанимает молодого Бруно Угуччионе; и он же приносит в fondaco драгоценный документ, дарующий им право на монополию.

При мысли о stamperia и проблемах, которые ожидают его там, на него нахлынула усталость. Теперь, когда он до конца выполнил свой долг перед Иоганном и похоронил его, в душе у него поселилось опустошение. Пришло время принять на себя остальные обязанности, которые оставил ему брат. Столь поворотный момент между двумя большими задачами, вдруг сообразил он, раскачиваясь на коленях на холодном каменном полу, предлагает ему возможность сбежать.

«Я могу остаться здесь, – подумал Венделин. – Мне совсем не обязательно возвращаться». Но пустоту в душе внезапно заполонило желание услышать голос жены, увидеть ее глаза и ощутить, как ее руки обнимают его.

Он поднялся на ноги и зашагал обратно к Литтл-Хэвенз-Элли.

– Мне пора уезжать, – сообщил он своим родителям. – Меня ждет жена. И мое дело. И дело Иоганна, которое я должен продолжать ради него.

Родители вежливо кивнули в знак согласия. Они не стали провожать его до речного причала, а помахали ему вслед из окна своего дома. К тому времени, как он достиг реки, все его мысли были устремлены только к Люссиете.

Когда он спросил, что привезти ей на память о богатствах города, жена попросила подарить ей лишь его детский портрет. И теперь тот, взятый у матери и завернутый в овечью шерсть, лежал сверху на его вещах в дорожном сундуке. Мать была явно недовольна, отдавая портрет (Венделин с легкостью читал ее мысли – он будет все время находиться рядом с женой, так что это ей, матери, требовалось напоминание о нем). Он мельком взглянул на свое изображение, надеясь оживить воспоминания детства, которые с некоторых пор ускользали от него. Но рисунок был плох – выражение его лица на нем было неестественным, застывшим, каким-то неживым. И тут Венделина пронзила неожиданная мысль: «А вдруг я действительно был таким до того, как приехал в Венецию?»