При этих словах Зани смачно сплюнул на раскрытый том «
Несмотря на то, что их отношения были близки к открытой вражде, Дотторе и Зани были неразделимы, словно не доверяли друг другу, опасаясь, что без надзора один из них может неожиданно добиться незаслуженного успеха. По ночам наша веселая компания частенько хаживала в более-менее приличные таверны Саутуорка. Я помню, как однажды вечером доктор хотел спихнуть Зани с балкона, а в другой раз эти двое в таверне «Старый башмак» одновременно плюнули друг другу в левый глаз.
Весело переругиваясь, мы ходили в кофейню «Пила» на Феттер-лейн, где читали заметки о конкурентах в «Газетт», «Таймс», «Морнинг кроникл», «Морнинг пост», «Морнинг геральд» и «Морнинг адвертайзер». Я подслушивала разговоры загадочных людей, которых Дотторе называл «людьми неслыханной учености». Однако среди их галдежа я не уловила ни единого остроумного или мудрого слова. Никто из них не обращал на меня внимания, что меня вполне устраивало.
Иногда поздно вечером я ходила к реке. Перед «Якорем» я несколько раз видела в воде стаю морских свиней, проплывающих под Лондонским мостом. Наблюдая за ними, я ощущала острый приступ ностальгии, поскольку они были очень похожи на быстрые гондолы, раскачивающиеся на ветру на Большом канале.
Пока я ездила в Венецию, оттепель уничтожила ледяную платформу, на которой мы резвились с Валентином. В те благословенные ночи все вокруг переливалось нежным перламутровым светом. Теперь свет луны преломлялся в тысячах мелких волн Темзы.
Я возвращалась к друзьям, голодная и довольная. Мне нравились ночи, когда мы покупали небольшие куски мяса на рынке в Саутуорке и жарили их, подвесив на кусках бечевки над огнем, поворачивая с помощью акушерских щипцов Дотторе и нарезая на небольшие порции миниатюрной изогнутой пилкой для ампутаций. Я не верю, что он когда-либо использовал эти инструменты по прямому назначению, но они, как и прочий хлам, добавляли ему колорита.
С двумя новыми друзьями я научилась играть в вист, криббидж, патт и четверку, иногда ставила на кон недельный заработок, обнаружив, что азарт стоит проигранных денег. Когда ветер дул с востока, по утрам до нас доносилось рычание львов в зверинце Тауэра. Ветер также приносил их тяжелый запах. Из-под теплого одеяла я слышала, как нищие собирали всякий мусор, чтобы потом продать его.
В Венеции я была одинока, даже окруженная родной семьей или монахинями. Здесь же у меня были особенные товарищи. Перед этими людьми я без всякого стыда раздевалась догола, чтобы переодеться, помыться или просто привести себя в порядок. Я свободно ела, пила, ковырялась в зубах. Они поступали так же. Я знала все их привычки. Например, Зани перед сном вытряхивал из кармана целую кучу загадочных предметов, включая грязный листок, который оказался официальным документом, освобождающим Зани от службы в армии и на флоте. Когда я протянула руку, чтобы посмотреть на него поближе, он шлепнул меня по кисти, заявив:
— Он стоил мне три стерлинга. Это больше, чем неделя твоей работы.
Для меня было в диковинку жить в такой, почти интимной, близости с другими людьми. Мне не надо было притворяться. Я была сама собой. Такая жизнь была мне очень по нраву.
— Я помогу тебе, — сказал Дотторе, чихая от медицинских запахов воска, бензойной смолы и масла. — Хочешь, я помассирую тебе ноги?
Дотторе Велена не был доктором, но массажист из него был просто отменный. Когда я лежала, а он втирал мне джин в пальцы ног и щиколотки, я чувствовала себя на седьмом небе от блаженства. Я не сдерживала себя, потому могла прослезиться, возвращаясь мыслями в хмурое прошлое.
Зани снисходительно глядел на меня и ворчал:
— Недостаточно мозгов, чтобы разболелась голова, но она пустила бы нас на дно, если бы могла.
— Вот, хорошая девочка, — приговаривал Дотторе, разминая мне ноги. — Хорошо. Можешь расслабиться, и пускай все мрачное уходит прочь.
Так я и поступила. Когда он закончил, я почувствовала себя словно заново родившейся. Я легла и заснула таким крепким и здоровым сном, какого у меня никогда в жизни не было, несмотря на неблагозвучный храп друзей и вскрики Зани, который в кошмарах видел разную нечисть, включая «большую черную дьяволицу». Сильнее всего дурные сны мучили его после обильных возлияний. В редких случаях, когда я из-за него просыпалась, я подползала к нему и брала за руку. Он не просыпался, но начинал дрожать и шептать, что теперь будет вести себя хорошо и тихо, если только это «чудище» не вернется и не съест его. Он ежился, потому я иногда укрывала его собственным одеялом. После этого весь остаток ночи он вел себя тихо.
