Я тоже спала и видела сны о прошлом компаньонов, вместо того чтобы метаться от кошмаров собственной былой жизни. У меня была страсть слушать, как они делятся воспоминаниями на закате дня, сидя в углу комнаты и покуривая табак. Я, которая знала лишь чистый свет спермацетовых свечей, теперь жила, окруженная слабым мерцанием дешевых фитилей. За шиллинг можно было накупить таких свечей целый ворох и потом жечь весь год. Дотторе и я, конечно, умели читать, но никто из нас особо не стремился читать книги. Да их у нас и не было, не считая медицинских томов. Потому мы разговаривали. Он о своем прошлом, а Зани иногда вставлял пару слов о старушке матери и некоем Саки, который плохо с ним обращался и разбил ему сердце. Чем больше я о них узнавала, тем меньше мне хотелось им врать, но правда их ошеломила бы, потому я в основном молчала либо задавала вопросы.
В такие ночи теплые воспоминания двух мужчин согревали комнату. Бывали моменты, когда они вскакивали и принимались обниматься, вспомнив какие-то былые победы. Когда Дотторе вспоминал о том, что Зани называл «никогда не видел настоящего мира», всегда происходил определенный ритуал — Зани поднимался и высоко задирал ногу, словно собака, желающая помочиться и пометить территорию. Потом Зани заявлял, что он осушился, и ковылял вниз, чтобы принести кувшин с джином, который распределял небольшими порциями.
Привязанность Дотторе ко мне выражалась в том, что он называл меня «дорогушей». В такие моменты я вспоминала о другом человеке, который называл меня так же.
Я не готовила, но любила ходить по магазинам. Я никогда таким не занималась. Богатая венецианка или монахиня никогда не испытывала радостей обмена любезностями с владельцем москательной лавки на Фор-лейн. Я покупала несколько килограммов угля и всякой мелочи, весело балагуря с продавцами и хозяевами магазинов. В Венеции я бы устыдилась заниматься этим, но в Лондоне я принадлежала к совершенно другому классу, что меня нисколько не огорчало. Иногда я с удовольствием гадала, что бы сказали мои новые друзья мистер Крамблсток и мистер Гиббонз, если бы я им сказала, что принадлежу к богатому венецианскому роду с тысячелетней историей. Я подозревала, что они ответили бы что-то вроде:
— Конечно, так и есть. Вот тебе яблоко, дорогая. Скажи Дотторе Велене, что у тебя изможденный вид, потому тебе лучше хорошенько выспаться и выпить джину.
Когда я гуляла по улицам, меня приветствовали, выкрикивая мое новое имя, галантерейщики, столяры, канатчики и продавцы веревок, прочие жители Сент-Джайлза, занятые различной работой. В Венеции их собратья не посмели бы даже глаз на меня поднять. Меня нисколько не задевала их фамильярность. Напротив, она была мне приятна. Я не видела ничего хорошего в высокомерии. Какими отвратительными и холодными казались мне теперь монахини из монастыря Святого Захарии по сравнению с новыми знакомыми!
Я даже впервые в жизни завела знакомство с представительницами собственного пола и прекрасно проводила время, слушая ворчание миссис Си, которая в лавке на Хай-стрит торговала гороховой кашей, маринованными свиными ушами и овечьими головами, тремя деликатесами, которые так любил Зани. Я также подружилась с Сарой Минс, переплетчицей книг, которая сдавала комнаты внаем, поскольку ее муж-часовщик спился и больше не мог зарабатывать. Также у меня было шапочное знакомство с вдовой Гримпен, которая шила манто и снабдила меня несколькими костюмами. Мне нравились прикосновения ее нежных рук к моей коже и то, как она поворачивала меня из стороны в сторону, чтобы взглянуть на результат работы с разных точек. Мне было жаль слышать, что ее дело пришло в упадок и ей приходилось тяжело. Возможно, наши хорошие отношения могли бы перерасти в настоящую дружбу.
