На сцену одновременно вышли человек пятьдесят музыкантов, совсем юных, лет двенадцати-тринадцати, публика встретила их дружными аплодисментами: легко было догадаться, что в зале сидят их друзья. С того мгновения, как из-за кулис появилась Полин, я не видел никого, кроме нее, она осторожно вышагивала на высоких каблуках, в маленьком черном платье, элегантном и невероятно женственном, оно позволяло увидеть часть ее ляжек, а глубокий вырез открывал нечто столь же волнующее, сколь и неожиданное. Никогда еще она не выглядела такой соблазнительной, как сейчас, со всеми этими изгибами и округлостями. Это было перерождение стереометрии в нечто возвышенное, неземное. Я уже не знал, куда смотреть, настолько все было великолепно. К тому же ее загримировали, причесали, глаза стали выразительнее, губы ярче, сейчас она была еще красивее, чем я мог бы себе вообразить. Да, такое возможно, даже если дело касается девушки, которая нравится вам больше всего на свете.
Сердце заколотилось, хотя я видел ее на приличном расстоянии, метрах в двадцати. Окажись она ближе, я бы уже ни за что не отвечал. Впрочем, это было неважно, поскольку никто не собирался требовать у меня ответа. Мягким движением она приложила скрипку к плечу и прижала ее подбородком. Она выглядела невозмутимой, но внутри, наверно, все бурлило. Конечно, она меня не видела, но так было даже лучше, потому что ей нельзя было отвлекаться. Она провела смычком по струнам, сыграла несколько нот, чтобы проверить настройку. И все кругом тоже настраивались, сосредотачивались, готовились.
На сцену вышел дирижер, он был значительно старше музыкантов – если я правильно понял, это был ее отец, тоже очень элегантный в своем фраке и галстуке-бабочке, с седыми волосами и проницательным взглядом. Он поклонился, но выражение лица у него было недовольное. И я тут же подумал, не знаю почему, что он – один из тех типов, которые вечно хмурятся: вы можете просмотреть хоть тысячу их фотографий в семейных альбомах, и не найдете ни одной, где бы они улыбались. Правда, я говорю это, не владея всей информацией. Он повернулся лицом к музыкантам, и мы, публика, увидели у него на голове маленькую проплешину. Затем он поднял палочку, и она застыла в воздухе. На сцене и в зале наступила полная тишина, это было как глубокий вдох, как миг сосредоточенности перед прыжком. Затем палочка пришла в движение и рассекла пространство, чтобы начертить на нем серию невидимых фигур. И музыканты взмахнули смычками.
Когда Полин и остальные с бесконечной нежностью заиграли начало анданте из концерта Вивальди для двух мандолин, RV 532 – я ничего не выдумываю, так было написано в программке, – над миром воцарилась поэзия. Что-то в этой мелодии, такой прекрасной и в то же время такой незамысловатой и простой, что-то, чему я не смог бы дать определение, тронуло мое сердце. По щеке у меня поползла слеза, хотя на этот раз мне совсем не было грустно. Мне казалось, что эта музыка была написана специально для меня, вроде как письмо, которое мне написали очень давно, на каком-то особенном языке без слов, и которое я наконец прочел, уловив каждую мысль, каждый нюанс, каждое движение души. Клянусь вам, я не хвастаюсь, у меня действительно возникло ощущение, что эта музыка была предназначена для меня. Ну, может, не для меня одного, но, во всяком случае, не для всех, или, быть может, для каждого в отдельности. Я не смог бы пересказать то, что она мне говорила, но, по-моему, я все понимал. И чувствовал благодарность.
В течение всего концерта я не сводил глаз с Полин, а она исполняла один номер программы за другим, словно завороженная музыкой. Всю мою жизнь, сам того не зная, я ждал, когда окажусь в этом зале, чтобы увидеть ее, такую красивую, чтобы услышать ее игру, чтобы пережить это мгновение, это дивное мгновение. А началось все однажды утром, в лицее, в гостиной для девочек, с шарика для пинг-понга. Никогда бы не смог себе представить, что у этой истории будет такое продолжение.
А потом концерт кончился. Оркестр отыграл последние ноты, музыканты разом встали, чтобы приветствовать публику, которая им бурно аплодировала. Они подошли к авансцене под крики «браво», и Полин показалась мне еще прекраснее. Сидя в полутьме, я пытался встретиться с ней взглядом, и в то же время боялся, что она меня узнает: на ней платье от известного кутюрье, а на мне уцененный костюм из отдела готовой одежды, и притом еще мятый. У нее – корона блестящих черных волос, у меня крашеные лохмы. Только что я был на седьмом небе, а сейчас вдруг почувствовал себя ущербным и жалким. Но наши с ней взгляды так и не встретились. Она избегала смотреть на публику, вероятно от застенчивости. Мне бы хотелось подойти к сцене и поднести ей розы, как люди подносили другим музыкантам, но у меня ничего не было с собой, даже какого-нибудь завалящего подарка, я совсем об этом не подумал. Да, с правилами хорошего тона у меня плоховато, надо будет вызубрить наизусть пару учебников.
