А потом моя жизнь рухнула в какую-то долю секунды. Мы завернули за угол, и я вдруг увидел в тридцати метрах от нас гондолу, в которой сидели мой папа и Кристин, обнявшись, как парочка влюбленных. Это было как страшный сон. У меня закружилась голова, я подумал, что сейчас шлепнусь на мостовую. Как будто началась бомбежка, и я оказался под завалами. Я попытался выбраться наружу, привести мысли в порядок. Значит, либо Кристин жила с моим отцом и одновременно с моим братом, либо… Нет, это невозможно, у всякого ужаса есть предел. Либо мой брат солгал мне, чтобы скрыть связь отца с этой женщиной… Да, эта версия гораздо правдоподобнее. Однако, несмотря на все предосторожности Фабриса, правда сама предстала передо мной, как разорвавшаяся граната. Я почувствовал, что у меня задеты все жизненно важные центры, те, что показывают на занятиях по самообороне, в которые надо целить, чтобы нейтрализовать противника. Сам я сейчас никого не смог бы нейтрализовать, я был уничтожен, разбит, раздавлен. Будущее моей семьи висело на волоске.
Сработал инстинкт выживания: я сделал шаг назад, чтобы спрятаться за продавца мороженого. Встретиться взглядом с папой, когда он держит в объятиях эту женщину, было бы свыше моих сил. Так же как и слушать его лживые объяснения, потом, в кемпинге. Слава блистательных Шамодо, о которой он с таким пафосом твердил целый день, только что погасла на венецианской улочке, словно подмокшая петарда. Больше он не впарит мне эту байку. Последний из негодяев – и тот лучше его. А что теперь будет с мамой? Я был готов его убить.
– Что случилось? – забеспокоилась Полин, заметив, что я еле держусь на ногах.
– Мои родители… Сейчас у них трудный момент.
Она глубоко вздохнула, и у нее вырвалось:
– А мои будут разводиться. Папа постоянно ходит на сторону.
Мой тоже, чуть не сказал я, и минуту назад я его застукал, веселенькая история намечается, хотя ничего веселого в этом нет. Но, разумеется, вслух я не произнес ни слова. Вместо этого я попытался утешить ее.
– А ты уверена? Ведь иногда они прямо бесятся, словно не ведают, что творят, а потом все как-то…
– Они встречались с адвокатом. Процедура уже запущена.
– Вот это скверно.
– Но ты прав: они действительно не ведают, что творят, и это касается очень многого. Такое впечатление, что чем больше они стареют, тем более безответственными становятся, ты понимаешь, что я хочу сказать?
Ах, как скверно. Неужели мои родители тоже захотят расстаться? А если да, будет ли достроен наш дом? Ведь проводить в нормальных условиях только два уик-энда в месяц и только половину школьных каникул – не самая большая радость, а если меня перекинут из одного трейлера в другой, это будет вообще кошмар.
Мне уже совсем не хотелось на бал, единственное, чего я желал бы, – это чтобы мы с Полин обняли друг друга и поклялись, что сумеем сделать нашу с ней жизнь сносной и даже приятной. И нам хватит одного взгляда, чтобы напомнить, как мы любим друг друга, а все остальное не будет иметь никакого значения. Но мы уже пришли в бутик венецианских костюмов и масок. Порывшись в открытом шкафу, Полин сняла с вешалки и протянула мне костюм Арлекина в желтых, красных и зеленых ромбах. Восторга он у меня не вызвал.
– Тебе не кажется, что я в нем буду выглядеть смешно?
– Ну что ты, конечно нет. Обожаю Арлекина, он хитрее всех. Примерь!
Я зашел в кабинку. Надев костюм, я тщательно и придирчиво осмотрел себя, словно генерал перед парадом. Но, в отличие от генерала, я не стремился выглядеть безупречно, я лишь надеялся стать неотразимым. Увы, этого не случилось: я был похож на клоуна.
Полин вышла из своей кабинки в белоснежном платье Коломбины, с таким глубоким вырезом, что мне стало жарко. Платье подчеркивало ее тонкую талию и слегка открывало плечи. Она была словно мак, выросший на краю поля и не успевший покраснеть. На мой взгляд, она была бесподобна.
– Что скажешь? – неуверенно улыбаясь, спросила она.
Приличия ради я умерил свои восторги.
– Неплохо.
– Ты тоже неплохо смотришься! А ты знаешь, что все эти разноцветные кусочки ткани изображают заплаты? Арлекин был нищий бродяга, – объяснила она.
Раз уж приходится переодеваться, почему я не имею права надеть костюм какого-нибудь там венецианского принца или Скарамуша, чтобы подняться по социальной лестнице, пусть и совсем ненадолго – может быть, на самом деле именно в этом состоит цель всех переодеваний? Но нет, мое происхождение намертво приклеилось к коже, как старый комок жевательной резинки к столу в классе.
– В каком районе Монтаржи ты живешь, Эмиль?
Из соседней кабинки выглянул отец Полин в черном венецианском костюме: я даже не заметил, как он вошел в бутик.
– Недалеко от леса, по дороге в лицей.
– У вас там дом или квартира? – продолжал он с таким видом, словно я заинтересовал его. Возможно, он не хотел ничего плохого, но эти расспросы уже становились опасными.
– Дом, – быстро ответил я. Это была не совсем ложь, ведь дом оставалось только построить. Скажи я, что живу в трейлере, он дал бы мне такого пинка, что я летел бы до самой границы.
– А чем занимаются твои родители?
