Венеция. Прекрасный город полностью

Главной разновидностью венецианского портрета был портрет групповой. Было выдвинуто предположение, что именно такой портрет появился в Венеции первым. Прекрасный знаток венецианской истории Полпео Молменти заметил в XIX веке, что «в венецианской живописи индивидуальное теряется в радостной толчее». К примеру, Тинторетто, увлеченный передвижением и распределением людских толп, редко уделял внимание отдельным персонажам, подчиненным всеохватывающему ритму и единству композиции точно так же, как жители Венеции подчинялись государственному ритму. На картинах Карпаччо мы всегда видим группы людей, обменивающихся шутками и сплетнями. Они никогда не спорят. Никогда не возникает чувства, что они могут что-то изменить в своей жизни. Такова природа венецианского общества. Венеция всегда была местом скорее для толпы, нежели для одиноких странников. В XXI веке первое, что бросается в глаза, – группы туристов.

Если венецианский портретист изображает отдельного человека, он  (почти всегда это мужчина) представлен в его социальной или политической роли. На портрете нет внутренней жизни, нет попытки психологического разоблачения. Вместо этого тщательно соблюдаемая анонимность. Выражение лица отчужденное и замкнутое. Главное в характере сдержанность и благопристойность, известная в Венеции как decoro (внешнее приличие). Здесь важен не столько сам человек, сколько его классовая принадлежность или сан. Человек, изображенный на портрете, поглощен государственной ролью. Его руки почти всегда скрыты.

Потому трудно воздать хвалу знаменитым мужчинам и женщинам Венеции. Там были великие художники и музыканты, но не было великих личностей, подобных Лоренцо Медичи или Папе Юлию V. И в литературе, и в истории жители Венеции не блещут индивидуальностью. Они не запомнились нам эксцентричностью или победами. Комедии Гольдони – комедии обыденной жизни; они наполнены поэзией домашних событий и локальной интриги, но им чужды подвиги, приключения, уязвимость выдающихся личностей или сбившихся с праведного пути. В них отражен благодатный общественный порядок. Венецианцы всегда отличались покорностью. Они могли легко предаться личным страстям, но всегда относились к власти с уважением.

Буркхардт никогда не мог бы написать о Венеции тех слов, которые посвятил Флоренции: «В результате человек мог достигнуть высших пределов в осуществлении и использовании власти»; правители народа «обретали ярко выраженный личный характер». Никто из дожей или правителей Венеции не отличался «ярко выраженным характером». Город никогда не был и не мог быть феодальным государством; при феодализме санкционировалось и сохранялось личное господство.

Макиавелли отметил, что безопасность и благоденствие города в лагуне проистекали из того факта, что его знать не имела ни замков, ни собственных армий, ни вассалов. Венеция – это «великий и достойный уважения результат совместных человеческих усилий, – писал Гете, – великолепный монумент, созданный не одиноким мастером, но народом».

Должное воздавалось самому народу. Гаспаро Контарини в книге о государственной власти в Венеции, опубликованной в 1547 году, заметил: «Наши предки, от которых мы получили столь процветающую державу, объединились, чтобы сохранять, чтить и укреплять свою страну, не помышляя о личной выгоде или славе». Они остались безымянными в жизни и смерти, и единственным памятником им стало само государство. «Хотя эти венецианские джентльмены необычайно мудры, когда они все вместе, – писал в XVII веке Джеймс Хауэлл, – возьмите их поодиночке, и они окажутся такими же, как остальные». Секрет венецианцев лежал в их сплоченности. Вне этого контекста у этих патрициев не было своего лица. Их собственное «я» было поглощено их политическим «я». Без государства они были ничто. Отсутствие великих людей в Венеции подтверждает мысль Толстого, что человеческой историей управляют миллионы различных случайностей и интересов, связанных друг с другом тем, что может быть названо общественным инстинктом. Каждый исторический период представляет собой обнаружение подобного инстинкта. Автор в полном смысле слова потрясен сложностью этого процесса.

Ночь и тишина в Венеции глубоки. Площадь Святого Марка заливает лунный свет. Суть Венеции проступает ночью. Свойственный этому времени суток покой лучше всего соответствует ощущению остановившегося времени. Тогда является предмет ее любви – она сама. Дверные проемы кажутся темнее, чем в любом другом городе. В них плещется темная вода. Перед статуями Мадонны на углах calli мерцают лампадки. Ночи в Венеции бывают разными: глубокая синева летней ночи и непроницаемая тьма зимней. Современные венецианцы редко выходят из дома ночью. Нет пьяниц, бредущих по улицам в предрассветный час. Нет пронзительных криков. Современный специалист по акустике замерил уровень ночных шумов в Венеции, он оказался равен тридцати двум децибелам. Ночи в других городах шумнее децибел на тринадцать. В Венеции нет фоновых шумов.