Мне становилось плохо, физически. Так было всегда, когда прекращалось действие кокса, который нам давала Роза. За эту неделю я постоянно прибывала под кайфом. Ни секунды “трезвости”. Она пичкала меня, как только видела, что мною овладевает отчаяние. Да и не только меня, других девочек тоже. Тех, что не выдерживали и ломались, развлекая клиентов против своей воли. Я поняла, что Диего поднял меня на руки, а у меня не осталось сил думать о чем-то, мне просто было плохо. Настолько плохо, что хотелось выть и рвать на себе волосы. На меня давила вся эта жуткая и безысходная реальность. Я чувствовала, как Диего касается моего лба, но мне в этот момент было все равно. Боль возвращалась, помноженная на сто. Каждый раз сильнее, чем в прошлый. А потом он сжал мне челюсти, и я приоткрыла рот, почувствовала, как в него капают капли и невольно сглотнула. Горло обожгло, и я дернулась, но Диего крепко держал меня, не давая пошевелиться. С каждой каплей меня переставало знобить, физическая боль начала затихать, оставалась только душевная. Она терзала все так же. Я смотрела ему в глаза и мне казалось…Боже, мне все еще казалось, что я вижу в них отражение своей боли. Но это иллюзия. Я больше не верила в нее. Меня перестало трясти, и я впилась пальцами в его запястье, почувствовала, как по щекам катятся слезы. Почему? Почему все не может быть, как раньше? Почему он не верит мне?
Не знаю, как я осмелилась, но я приподнялась и прижалась к нему всем телом, пряча лицо на груди и вдыхая его запах.
— Мне плохо, мне так плохо без тебя, — прошептала я, чувствуя как самой смешно от этих слов. Кому я жалуюсь? Ведь он хотел, чтобы мне было плохо. Догадка оказалась чудовищной. Отшатнулась и посмотрела ему в глаза:
— Зачем? Зачем ты это сделал? Чтобы я задохнулась в агонии? Видеть, как я медленно умираю и ломаюсь от твоей жестокости? Лучше дайте мне еще порошка, и так я заработаю для тебя больше денег. Ты же хотел, чтобы меня покупали! Или этого недостаточно?
— Это лекарство снимает ломку, — Диего отстранился от меня, — больше в клуб не поедешь. Останешься здесь. Хватит. Отдыхай. Потом поговорим.
Он ушел…а я не знала, что больше его не увижу.
Вся жизнь перевернулась с ног на голову. День перемешался с ночью, добро со злом, правда с ложью, а любовь с ненавистью. Все грани размылись настолько сильно, что невозможно было отличить черное от белого. Существовал только багрово-алый цвет. Цвет безумия. Теперь я абсолютно четко осознавал свою зависимости от Марины. Она словно бежала по моим венам, заставляя задыхаться от страсти и ненависти. Её зависимость от наркотиков раскрыла глаза на происходящее. Я превращался в такое же чудовище, каким был её отец. Изначально, только составляя план, такой исход мог оказаться идеальным: Марина Асадова — растоптанная, униженная, лишенная всех близких людей и благ, медленно становилась падшей женщиной. А сейчас? Чего я хотел сейчас? Смог бы я снова поверить ей когда-нибудь? Простить предательство? Зачем я вновь доверился женщине, ведь такое уже было со мной однажды? Только агония от предательства той, которую сначала мечтал уничтожить, а затем построить с ней жизнь, оказалась невыносимей боли, что причинила мне Пенелопа. Впервые я не знал, как поступить дальше.
Занимаясь делами банды, частично забывал о том аду, в который погрузил нас обоих. Но даже круговорот сделок, встреч, бумаг и решения проблем не позволял полностью изолировать мысли от того, что тянуло меня в пропасть. Падать одному на самое дно не входило в мои планы. Не зависимо от исхода этой истории, Марина отправится со мной в самую глубь ада. Отпустить её — означало погрузиться в беспросветное безумие. Когда она находилась рядом, мне становилось легче дышать. На какие-то мгновения удавалось даже забыть обо всем, что стояло между нами, но затем снова огненным шаром пронзала ненависть, поглощающая все светлое, просыпающееся от её близости. Меня лихорадило от чувств, выворачивая наизнанку. Убегал от неё подальше и задыхался от нехватки кислорода, как загипнотизированный следовал обратно на её зов, не зная, чем закончится наша следующая встреча. Я хотел клеймить её тело, поработить дух и смыть своими ласками все воспоминания о прикосновениях другого. Стоило представить, как к её молочной коже прикасались чужие руки и губы, как перед глазами всё чернело. Я не контролировал себя в эти моменты. Могло произойти все, что угодно, за что позже я не простил бы себя никогда. Постепенно эти вспышки поддавались все большему контролю Марининого присутствия и её голоса. Было в ней нечто неземное, способное заставить сердце биться в нужном ей ритме, даруя успокоение. Стоило лишь заглянуть в зеленые глаза, дотронуться до шелковой кожи — и все произошедшее начинало казаться страшным сном. Но простить её полностью, забыв о предательстве, я не мог. Не важно, как сильно хотело этого моё сердце, гордость не могла забыть. И не сможет никогда.
