Меньше всего я ожидал услышать в этих далеких лесах, полных колдунов и страшных сказок, те самые истории, что мне рассказывал по пути в Константинополь Киприан. Что могло связывать чудесный город над Золотым Рогом, священную гору монахов Афон, хитрого Савву с его священным миром, сербским королем и самозваными патриархами с этим затерянным в глуши городом, над крышами которого раздавался призыв муэдзинов, а в окрестных урочищах язычники молились древним богам?
Патриарший посланник, в свите которого я приехал в царство Золотой Орды, привез на Русь известие о вступлении на кафедру нового патриарха Каллиста. Поставленный в русские митрополиты в прошлом году Алексий вызывался в Царьград, где многое для него теперь могло сложиться по-иному.
Только в далеком Константинополе все зависело не от патриарха. Там дела вершил император.
Первым, кто это понял, а самое главное, сумел использовать к своей выгоде, был покойный князь Симеон Гордый. Его и прозвали так во многом потому, что сумел он стать на Руси выше митрополита.
Раньше кто был князь, а кто митрополит? Владыка стоял над всей Русью, над всеми князьями. Над теми, кто получал ярлыки в Орде, и теми, кто владел землями там, куда не дотягивалась ее железная длань. Митрополитов назначали в далеком Царьграде, ярлыки им давали в Сарае. Не такие, как князьям. Православная церковь была под защитой древнего закона великого Чингисхана – Ясы. Освобожденные от даней и повинности, не подчинявшиеся никакой власти, кроме ханской, митрополиты имели право суда в своих владениях, как князья. Право это охранялось особой грамотой, выданной ханом. Любой эмир вставал на колени, когда брал ее в руки.
Кто был по сравнению с митрополитом князь? Пусть даже великий? Обычный ордынский улусник, рискующий в один миг лишиться всего по одному ханскому желанию?
Власть есть власть. Как не бывать на небе двух солнц, так на земле трудно ужиться двум правителям. Земная власть духовных владык всегда искушала оказавшихся в ее тени князей. Не раз они пытались использовать ее в своих целях.
Когда после Ногаева погрома митрополит с двором перебрался из разоренного древнего Киева в залесский Владимир, вошедший здесь в силу князь Михаил Тверской замыслил, пользуясь случаем, прибрать церковную власть к своим рукам. Для чего попытался провести в митрополиты своего верного человека. Не вышло. Из Константинополя прислали своего кандидата. Петра из Галиции.
Михаилу бы смириться, а он затеял смуту среди архиереев, попытался пришлого митрополита сместить, обвинив в симонии и прочих грехах. Чем только нажил себе недоброжелателей. Недруг моего недруга – мой друг. В начавшейся вскоре схватке за великокняжеский ярлык Петр поддержал московского князя Юрия.
Что не удалось Михаилу Тверскому, удалось Симеону Гордому.
Тот рассорился с митрополитом Феогностом из-за своих брачных дел. Развелся со второй женой, женился на третьей. Дело его княжеское – не на небесах вяжутся брачные узы правителей. Сплетаются они на грешной земле. Не по любви, а из политического расчета. Брак с тверской княжной мыслился как прекращение извечной борьбы Москвы с Тверью, ради такого многим можно поступиться. А тут митрополит со своими канонами. Уперся, и ни в какую. Ему и императоров ромейских в пример приводили, и так и эдак уговаривали.
Как это бывает в таких случаях, ссору великого князя с митрополитом сразу попытались использовать враги Москвы. Почуяли поживу и в Литве, где жило много православных, недосягаемых для ханских ярлыков, и в Суздале, где князь Константин Васильевич уже набрал немалую силу. Литовцы стали зазывать Феогноста вернуться на покинутое место, в древний Киев. Суздальский князь повез подарки в Орду – хлопотать за назначение в преемники престарелому греку своего епископа.
Вот тогда ушлые люди и надоумили Симеона Ивановича, откуда ноги растут. Деньги и послов он отправил самому ромейскому императору. Большие деньги. Императорский суд не воды морские – золото там не вниз, а вверх тянет. Сразу Феогност свое неисправимое рвение к канонам утратил. А сарайский епископ, вызванный в Константинополь, воротился на берега Итиля самым первым печальником и доброхотом московского князя пред лицом хана. Нужно ли к этому добавлять, что своим преемником Феогност назначил того, на кого показал князь Симеон Иванович. Алексия Бяконта. Крестника Ивана Калиты из московского боярского рода.
Так бы тому и быть, но свершилось все по евангельскому предзнаменованию. Горе царству, которое разделится внутри себя. Все дело в том, что в империи тогда было два императора. Уварятся в одном котле две бараньи головы?
