Туртас не позволял сходить с лесной тропы даже по нужде. На мой вопрос, почему, ведь заблудиться поблизости невозможно — всегда можно позвать, он только покачал головой:
— Лес — место опасное. Бывают медведи, что на людей нападают, а ещё есть зверь, тоже почти с медведя, что сверху может прыгнуть. Росомаха. Такой может прямо на тропе напасть. И не увидишь его никак. — Немного поколебавшись, добавил, — Люди в лесу тоже есть. Только не всегда их заметишь. Они и ловчие ямы на зверя устраивают. Травой закрыто, а внизу колья. Да и самострелы ставят. Заденешь ненароком неприметный прутик или верёвочку — и получишь стрелу. Да и просто напасть могут в зарослях. Почище росомахи. Пикнуть не успеешь. Ищи-свищи в этих дебрях.
Заночевали тоже в лесу. Вышли к какой-то большущей землянке посреди поляны. На вид вроде большого шалаша, а под ним деревянный сруб, вкопанный в землю. Спускаешься туда по лестнице, а там нары на всю длину, человек сорок можно уложить, длинный стол и большой очаг из дикого камня.
— Зимница, — пояснил Туртас, — В ней живут те, кто в лес только зимой приходит. Охотники большей частью. Летом она пустует. Бортники, смолокуры, углежоги те шалаши строят.
Мне показалось странным, что в одном месте собирается сразу так много охотников, но спрашивать ничего я не стал. Туртас куда-то отлучился и отсутствовал довольно долго. Вернулся он только ночью.
Дорога заняла ровно столько, сколько было обещано — два дня. После полудня Туртас велел сопровождавшим нас стражникам оставаться на краю леса у берега небольшой речушки, которая, как я понял, и была той самой Иссой, а сами мы, покинув лошадей, устремились по неприметной тропке в чащу. Идти пришлось довольно долго, прежде чем мы вышли к высокому тыну из заострённых кольев, начинавшемуся сразу у края большой поляны, окружённой высоченными деревьями. На ограде белело несколько огромных клыкастых черепов.
— Медвежьи, — вскользь бросил Туртас, — Злых духов отпугивать.
Страшные пустые глазницы действительно пугали.
— Когда я ещё мальчонкой здесь был, — добавил он, понизив голос, — на этих кольях ещё человеческие черепа можно было видеть. От старины оставались. Говорят некогда этим лесным девам замуж было не выйти, коли отрубленную голову не принесёт.
В чаще ухнула какая-то птица. Как ночью.
За воротами залаяли собаки, после чего из них вышел мужчина богатырского роста и сложения. Видно было, что гостей здесь встречают не часто. Туртаса он сразу узнал. Мы прошли в дом с высокой крышей, увенчанной каким-то деревянным украшением, и очутились в просторном, но сумрачном помещении, куда свет едва пробивался сквозь крохотное оконце. Вдоль стен, сложенных из исполинских брёвен, тянулись простые, не покрытые ничем деревянные лавки, а всю середину занимал длинный пустой стол. В углу красовался огромный очаг из диких камней. Над ним не было никакого свода, а уж тем более трубы. Видимо дым уходил через отверстие в крыше.
Когда-то здесь, наверное, собиралось много людей. Теперь нас встречал один совершенно седой старик с непокрытой головой, повязанной узкой лентой. Руки его опирались на резной посох. Это и был дядя Туртаса.
Они поприветствовали друг друга на непонятном языке, потом наш друг представил каждого по очерёдности, после чего я услышал прозвучавшее слово «Райхон». Старик обнял Мисаила и было видно, как он очень обрадовался. Туртас перевёл нам его слова, что не может быть и речи, чтобы мы уехали, не пообедав. Отказ от угощения он почитает обидой для себя. После чего сказал что-то женщине, стоявшей в тёмном углу, которую мы сперва даже не заметили.
— Он говорит, что с Мисаилом и мной сможет наговориться за обедом, а пока готовится кушанье, мы можем поговорить о деле — перевёл Туртас.
Старый колдун хорошо помнил Баялунь. Помнил, как она просила у лесных кудесников приворотные зелья, как завещала наложить на свою могилу заклятие. Хоть и говорила, смеясь, что лучшим заклятием будут похороны по мусульманскому обряду. Когда в могилу не кладут никаких вещей. Ни серебра, ни золота. Так и поступили. Только когда ушли мусульманские улемы, в мавзолей был тайно допущен языческий колдун с помощником. Помощником этим и был наш старик. Хана Узбека тогда не случилось в Мохши, а царицу похоронили, как того требовал обычай правоверных — до захода солнца. Ближние люди не посмели ослушаться посмертной воли царицы. Да и сами они были из здешних, в новой вере не тверды.
Оживился старик, только когда увидел тот самый платок. Он помнил его. Ведь именно он закрывал гроб царицы в ту тёмную ночь при свете факелов, когда лесной колдун произносил на телом своё заклятье. Платок лежал у неё на груди.
— Кто потревожил покой царицы? — этот вопрос мы поняли даже без перевода.
Потом старик долго рассказывал, а Туртас переводил. Старая история — быльем поросло.
