И тут же попадает в широкое полуобъятие – полузахват, одной рукой.
Прижимает к сердцу.
- Ты откуда?
- С работы. А ты?
- С репы.
- Ну и как?
- Да хрен знает. А у тебя?
- «Аналогично, шеф».
- Пива выпить бы. Заскочим в магаз?
- Лады.
*
Леша болеет.
Третий день.
Температура у него за тридцать восемь.
Сопли рекой.
Горло с иголье ушко.
Он спит у себя на лице, когда слышит звонок.
В дверь.
В голову.
Может, нах?
Но мама открывает кому-то.
- Здрасьте.
Блядь.
- Здрасьте.
Чуть удивленно отвечает и повторяет она.
- А Леша дома?
- Да, только он болеет.
- Можно?
- Не знаю, он вроде спал, сейчас посмотрю.
- Леша, ты спишь? К тебе тут пришли. Ты как?
- Норм. Пусть на кухню проходит. Я щас.
- Хорошо.
- Тебя как звать-то?
- Веня.
- Веня, значит. Ладно. Проходи. Только у нас не очень прибрано. Да и не приготовлено. Этот не ест ничего. Дашка тоже. Чаю могу заварить.
- Да не надо. Я могу и сам что-нибудь приготовить.
- А ты умеешь?
- Немного.
- Ну не знаю. Вроде и не из чего, не была я еще в магазине.
- Да не берите в голову. Я не совсем с пустыми руками.
Веня Лешиной маме обескураживающе легко улыбается и быстро примеряется к шкафчикам, в миг просекая: где – что.
- Суп сварю? Куриный, как раз на такой случай, когда болеют.
- Ой, сомневаюсь, ты в него ничего не запихнешь.
Леша в этот момент гнусаво гыкает в ванной и отчаянно сморкается. Веня же, как-то по-детски подворачивая руку, молча чешет большим пальцем начало левой брови, опускает глаза и отворачивается. Берет нож.
Леша выходит и плюхается на стул. После умывания и чистки зубов. Ему как-то до нелепого стыдно за свой покоцанный вид, красные глаза, облупившийся нос, который еще и не особо работает.
А хочется, за хрена-то, нравиться ему. Даже в соплях.
Но лучше, конечно, без.
Веня, шеф-повар, мать его, все что-то ловко шинкует, режет, моет, снова шинкует, снова режет, жарит, варит.
Кашу из топора.
Леша ворует из миски уже наструганный желтый перец. Тот прохладно, сочно и неопределенно хрустит на зубах. Вкуса не разобрать и глотать противно.
Они так и молчат.
Один стучит ножом, другой челюстью.
- Ты как?
Спрашивает Веня, повернувшись как будто надолго.
- Хреново выглядишь.
Вот дерьмо.
- Да вроде все не так плохо.
Тихий настороженный медведь подходит к нему и кладет лапу, которая всегда была горячей, на лоб, а она – холодная.
Остыл?
Веня:
- Горячий.
Леша:
- Да не то слово.
Пух усмехается, склоняясь к этой двусмысленности.
- Не боишься заразиться-то?
- Поздно бояться.
Момент пиздецки портит Дашка.
- Че, бацилла, ожил?
Веня отворачивается, принимаясь что-то помешивать, как будто его тут нет. Или – их.
Леша показывает сестре старый добрый средний палец, и продолжает подпизживать цветные полоски.
- А ты кто вообще?
Обращается барышня к чужаку таким тоном – любой бы растерялся.
Но его с нахрапу не возьмешь и не растеряешь.
Парень пожимает плечами.
- Веня.
- Не густо.
Она заглядывает в кастрюлю. Принюхивается. Сменяет гнев на милость.
- Даша.
Выходит.
- Вот такая у меня сестренка.
- Вы похожи. Только она порешительнее.
- Че?
Батя просачивается на звуки, а главное, на запахи движухи. За ним – спасать от него – мать.
- О, супец, уважаю.
Протягивает ладонь.
- Владимир Сергеич. Счастливый папаша, так сказать.
- Веня.
- Накатим?
- Можно.
- Тань, можно?
- Да ну тебя, ты уже и так нас всех укатал.
- Так ведь за здоровье – грех не выпить. Тем более друг зашел к Леше, давно я такого не видел.
И она соглашается.
Подбирает тарелки, режет хлеб, суетит слегка…
Сын закрывает глаза пальцами, Дашка приносит кота, садится к маме, гость выключает газ, улыбается.
- Извини, - говорит Леша в комнате, - они все очень непосредственные.
- Да прикольные.
- Вот и познакомились, блин.
- Только что руки твоей все равно не попросишь. Переезжай так.
- Куда?
- К черту на рога, куда-куда. Ладно, спи пока, тебе надо спать больше. Пойду я.
*
И потом однажды – он поет ему.
Одну за другой.
Красивые грустные песни.
Тихонечко.
Когда они уже почти спят.
========== II. Потом. 1. Сонгало ==========
«мы будем жить в обшитом бусной сонгало»
Леша тушит окурок в банке из-под кофе, когда дверь открывается. Парень поворачивается на звук, вслушиваясь в родные прижитые шорохи, смотрит сквозь стену и сквозь стену видит: Веня со стертым усталостью лицом, притворяет дверь, запечатывая ее за собой, та встает, как любая стена – плотно, глухо, зашивая двоих в четырех углах.
Повороты замков.
Перезвоны ключей.
Шуршание куртки и обуви.
Сухой кашель.
Даже сквозь стены, или – особенно – сквозь стены, у Вени глаза – глаза человека, пораженного смертельной тоской. Мутные, покрасневшие, как будто незрячие, остывшие. Леша знает их наизусть. Шестнадцатичасовая смена изматывает парня до изнеможения. Всегда. Словно он переплыл густой океан, продираясь сквозь водоросли, а кисельные берега слишком мягки для того, чтобы выйти на сушу. И вот он Пух – железный человек, деревянный медведь, моток колючей проволоки – которого отягчает жизнь, возвращается ли он на самом деле хоть когда-нибудь? И куда он возвращается? Домой? Это дом? Для него?
