- Что же было дальше? - Лутахха, кажется, услышанное потрясло до глубины души, его старческое лицо было озарено поистине мальчишеским потрясением.
- Он носил меня с собой, пока не произошло то, что произошло, и все нарны покинули наш мир. Тогда он отдал меня женщине, которая растила меня дальше - так я попал сюда, получил ту семью, которая у меня есть. Родился ведь я очень далеко отсюда.
- Ничего себе, - присвистнул Ташор, - а… на тебя как-то повлияло, что… тебя выкармливал представитель другой расы? Или это поэтому у тебя такой необычный окрас?
Хаяк Дуюза глянул на него с молчаливым, но явственным упрёком - тучанки, конечно, редко обижаются на указания какой-то необычности в их внешности, но в данном-то случае речь явно о какой-то редкой мутации, легко ли жить, когда ты настолько сильно отличаешься от окружающих?
- Моя семья, которая меня вырастила, не много знает. Они не видели моих родителей и жителей тех мест, где я родился. Но я слышал, жители там мельче и бледнее, чем здесь - возможно, потому, что работа там была тяжелее, чем здесь, еды меньше, чем здесь. Я роста очень даже большого, а потому ли я белый, что не тучанкская женщина меня кормила 180 дней, или это от тех ядов, которыми я напитался ещё от тела моей родной матери - этого я не знаю. Но определённо, это повлияло на мою Песню. Я слышал не голос матери, а его голос, и я не был на одном месте, как положено - не один и тот же дом окружал меня, не одна вода, не один воздух… И вместе с ним я поднимался в воздух, а это ведь немыслимо для нас.
- А найти кого-то из своей родной семьи ты пытался? Твоя мать умерла, но может быть, жив отец, или братья, сёстры… Хотя ведь, кажется, для вас приёмное родство бывает важнее кровного, то есть, важнее, кого ребёнок привык называть родителями, чем кто его родил на самом деле…
- Я не был там, но я узнавал. Из тех, кто работал тогда, выжило немного, и это не мои родственники. Вся моя семья умерла, и все семьи, которые знали мою семью, поэтому я не знаю даже имён. Умер тот, кто одолжил мне имя, и я не знаю этого имени, здесь мне дали другое. Остались те, которые успели проработать недолго, прежде чем завод остановился, и немногие, кто помнил о событиях тех дней. Только трое жителей тех мест живы ныне.
Дуюза, продолжавший ёрзать от неловкости, крутанулся в кресле, поворачиваясь к Ташору.
- Нарны ведь согнали на завод не только жителей того города, но и окрестных деревень и городов. Те, кто теперь там живут - приезжие и дети приезжих. Правительница нуВил-Рун учредила общество, которое занимается розыском сведений о погибших и переселённых, теперь вон и принц загорелся подобной затеей… Но это почти бесполезное дело, большинство этих безымянных костей некому и оплакать. Я немного видел - списки из тысяч имён и ни одного живого родственника. Разве что, иногда родственников можно найти среди полчищ сумасшедших, но велик ли в этом толк…
Лутахх покачал головой.
- Верно говорят, небо не земля, что ты отдал, то и вернёт. Может быть, вам легче было узнать, что однажды ваших мучителей постигло подобное же тому, что они принесли вам.
- Мы знаем. Но нет, нам не легче. Почему бы нам должно быть легче? Мы знаем, что вы радуетесь, когда мучается и гибнет ваш враг, но не понимаем, почему, ведь вы даже не забираете его Песню. Когда убивают того, кто принёс зло, только прекращают творимое им зло. Это не то же, что месть.
- Вы говорите обо мне, верно? - спросил Лутахх.
- Нет, мы говорили о том, как мы ноМир-Ру, Д’Арк, убила нарнов, чтобы мы освободились от них. Но мы можем говорить и о тебе.
Иолу поёжился под неизбежно обратившимися к нему взглядами.
- Да, что меня удивило, так это то, что до сих пор не все мы знаем друг о друге, за что нас пригласили сюда. Я готовил себя к тому, что об этом объявят сразу. Кого-то позвали за то, что лечит, или поёт, или красиво пишет, а меня вот за то, что я убил десять человек.
- Вы?!
- Вероятно, я произвожу очень уж безобидное впечатление? Теперь-то наверняка. Я сидел в тюрьме 20 лет, было время не только состариться, но и о многом подумать.
- Вы убили кого-то из мести?
- Да, я думал так. На самом деле - потому, что я не умел смириться с поражением. Когда тебе 20 лет, и у тебя отнимают дело жизни, ты, вероятно, выберешь убить себя. Когда же тебе 40 - ты уже достаточно ожесточён, чтобы убить другого.
- Я бы поспорил… - хмыкнул Таката.
