Небольшие просветы в покрове корневищ создавались только большими грудами камня - видимо, остатки отброшенных когда-то взрывом стен, но и те были оплетены минимум вполовину. Попалось несколько обломков, которые, вероятно, были некогда какими-то статуями, они вонзились в землю под разными углами. Зак заметил в порослях что-то тускло блеснувшее, поднял… вытянул на цепочке истлевшие кости руки. кое-где в клубках зарослей, кроме камней, виднелись какие-то механизмы, искорёженные и проржавевшие до неузнаваемости. В одном месте лежал вывороченный вместе с фундаментом дом, развалившийся, как яичная скорлупа, напополам, среди обгоревших остатков какой-то мебели чёрные корневища поднимали над землёй кости в истлевших остатках шкур. А впереди вырисовывались изломанные, словно образы больного сознания, остовы стен - то, что осталось, чего пламя взрыва достигло на излёте. Что-то матово блестело в их просвете - сперва могло показаться, море…
- Я много дерьма видел в этой жизни, но это займёт почётное место в моих кошмарах, - Зак смерил взглядом выгнутую дугой, оплавленную стену - сажу с неё кое-где смыли дожди, и чёрные, страшные лужи стояли у основания, и перекрестился. Эта загнутая, как лепесток цветка, стена - это целый дом, сплющенный, спёкшийся от волны жара. И сколько их здесь таких…
- Вот он, Лоталиар.
У ног - словно застывшая волна. Любой рейнджер видел эту схему - как распространяется волна взрыва, но не каждый видел воочию руины, забрызганные расплавленной материей, когда огненный смерч, превративший в пыль и пар центр, швырял, словно падающие карты, дома друг о друга, и они так и остались - слипшиеся, спёкшиеся обломки, в которых не отличить, где кончался один и начинался другой.
- Осторожней, не нужно туда идти, это может быть хрупким, может рухнуть!
Дэвид едва оглянулся на тучанка, восходя по останкам крыльца – обгорает, осыпается даже камень, эти обнажившиеся каркасы – как оголённые кости… В страшные раны обрушившихся сводов видны лестничные пролёты, и такие же чёрные, как сама тьма, стены, и новые раны, и серо-жёлтое, печальное тучанкское небо… Видели ли это Тени? На что был похож их счастливый хохот, когда они смотрели на то, что сделали младшие ещё до того, как они пробудились от спячки?
– Эволюция разумных рас часто состоит в том, что мы уже не допускаем мысли сделать такое со своим видом, но с удовольствием делаем с другим… Мало чем мой народ гордился так, как изобретением оружия, способного обращать целые города в выжженный ад. Как же здорово узнать, что мы во вселенной не одиноки!
– В одну секунду, боже, в одну секунду… Такие простые, такие затрёпанные слова - «стереть с лица земли»!
- В одну секунду была их смерть, но не наша. Мы видели их смерть, плывущую чёрными облаками над нами, она чёрным дождём проливалась на нас. Мы вдыхали чёрный дым, в который обратились их сердца, их дома, их изделия. И так началась наша смерть. Говорят, их смерть была мгновенной… Что при этом не успевают ничего почувствовать, даже испытать ужас понимания… Но их смерть вошла в нас, разойдясь с ветрами по всему нашему миру, и мы прожили её сполна.
Шин Афал зажала рукой рот - но в этом и не было нужды, рыдания, застрявшие внутри, не могли вырваться, на них давила висящая над этим местом тишина.
До самого горизонта - мутное серое зеркало, ничего не отражающее. Стекло, в которое сплавилась земля и жившие на ней.
– Вот твой памятник, Великий Святой… Что ж, ты заплатил за это сполна. Твои дети и твой народ заплатили сполна. Только какое это имеет значение? Они правы, страдания врага не приносят никакой радости… Давай, растопи своим раскаяньем этот застывший крик!
– Тжи’Тен, прекрати! - Шин Афал с силой сжала его запястье, - сколько бы дурного он ни сделал в жизни, он действительно искупил это…
– Искупление - полная чушь! Мы все - земляне, минбарцы, нарны - в этом искуплении по уши! Мы убивали, сжигали, уродовали - а потом нас убивали, сжигали, уродовали - и это называется искуплением? Никто, имеющий миллион жизней и миллион раз умерший на этом месте, не искупил бы это! У любого, кто был на войне, руки не чисты - у меня, моей сестры, всех, кто был с нами… Но это - это разве была война? Что заставило его нажать кнопку? Благо для его народа? Такое благо, которое мы пили с чёрным дождём, как и они?
– Это было давно… Способность подняться к величию от самой чудовищной низменности - разве не то, что даёт смысл всему?
– На покрытых копотью стенах пишут - «Никогда больше». Зак прав, это означает - никогда со своими, а с чужими-то можно…
– Это не так. Однажды - «никогда больше ни с кем». И мы все здесь - свидетели тому.
Дэвид упал на колени. Его пальцы словно пытались растопить это стекло, словно оно было льдом, и нестерпимо жгло кольцо, и что-то нестерпимо жгло внутри.
– Сколько лет нужно, чтобы выцвела горечь пепла, чтобы забыть, каков голос огня… Их тени, их голоса, их боль - здесь…
– Дэвид!.. Я должна была понять, даже погасший огонь он видит…
