Андо смотрел на Шеридана, на его растерянное лицо, на судорожно сведённые брови, на руки, которые сжимали уже пустой стакан. И ничего не желал сильнее, чем просто успокоить, хоть как-то, сказать, что Дэвид… Ведь с ним все в порядке, ведь… он жив, здоров, и да, каким бы смятением ни сменился этот экстаз по пробуждении - по крайней мере сейчас им владеют не тревоги о неясном будущем.
– Любовь не достаточное объяснение? То есть… это, на самом деле, единственное из возможных. Разве помышляет существо о близости с другим, не чувствуя даже малой доли любви в его сторону? И разве это странно - желать того, кого действительно любишь, кем дорожишь и кто для тебя становится целым миром?
– И кто, ты считаешь, стал целым миром для Дэвида?
Андо закрыл глаза.
– Он ещё очень молод, чтобы… у него ещё очень много времени впереди. Его будущее, пусть и определено в какой-то мере, всё же таинственно, сокрыто в пелене грядущих событий, малых и больших, счастливых и несчастных. Его мир - целый мир, который простирается перед его мысленным и реальным взором - как он огромен. Могу ли я судить о том, кто для него будет самым дорогим и близким во всей вселенной? Мир, господин президент, иногда не сводится до конкретного существа. Мир может изменяться, становиться шире и ярче. Если есть то будущее, правильное будущее, в котором никто не обязан отвечать за чужие ошибки.
– Андо, о чём ты?
– Скажите, вы любили когда-нибудь так сильно, что даже при воспоминании о взгляде на этого человека становилось и больно и сладко?
– Мне, возможно, в мои годы не пристали разговоры о юношеской пылкости чувств, но думаю, я знаю, о чём ты говоришь, Андо.
– Когда смотришь на этого человека, кажется, словно смотришь на солнце. Страшно от того, насколько он внутри, насколько он проник в сознание, насколько заполнил его своим телом, светом, голосом. Насколько родным становится этот голос. И как страшно, до спазмов в горле страшно его терять. Кажется, что не вынесешь этого, хотя знаешь - вынесешь, сможешь пережить, и это, пожалуй самое страшное. Потому что то, что переживёт - не будет уже собой в полной мере. И хочется сказать, как сильно иногда хочется сказать ему всё, что чувствуешь, но имеет ли это смысл, нужно ли это, уместно ли? Говорят, никто не знает, что ждёт в будущем. А если знаешь? А если.. Будущего не будет? Как поступить, если всё то, что внутри, никак не хочет успокаиваться, трансформироваться во что-то приемлемое и нормальное? Стоит ли вообще… обращать на себя внимание, если.. Никакого шанса, призрачной надежды на ответное притяжение нет и быть не должно?
– Андо… о чём, о ком ты говоришь?
Парень осторожно прикоснулся к руке Шеридана, не отводя взгляда от его глаз.
– О себе. Это просто алкоголь. И просто странное, радостное и смущающее обстоятельство, при котором мы с вами выпиваем и говорим обо всём. И я, пожалуй, позволю себе немного лишнего, и скажу то, что никогда не должно было звучать здесь. И никогда не сказал бы, не выпив столько. Джон Шеридан… Я люблю вас.
Шеридан шумно сглотнул. Каким бы бредовым ни был этот вечер, этот разговор, этого он ожидать не мог. Вот теперь, пожалуй, его удивить и шокировать не сможет уже ничто. Что за дрянь этот гад Майкл подмешал в приличное виски?
– Э… Я рад, если действительно сделал для тебя что-то достаточно значимое, чтобы заслужить такие слова…
– Сделали, - улыбаясь произнес Андо, осторожно проводя рукой по щеке Шеридана, - Вы сделали так много для меня… У меня никогда не было отца… в понятном и простом, самом простом смысле этих слов. Все, кого я любил, все, кого я люблю - настолько далеко, что это непостижимое расстояние. Никогда не дотянуться, потому что некоторые линии, которые проводит жизнь и смерть, нельзя пересекать. Я терял, даже не успев обрести. Отец, мать, отчим, Рикардо… Их было так мало, и в то же время - так много для меня. Но вы - вы живой, вы со мной, и это… этого тоже безумно много. Мне никогда не выразить ни на одном языке, как я счастлив сейчас быть с вами. Какие чувства внутри меня, как сильно они просятся наружу, будь то слова или действия. И мне, правда, всё сложнее сдерживать себя… Когда изнутри рвется такое огромное, намного больше, чем способен вместить в себя, счастье…
Шеридан оторопело следил взглядом за рукой Андо, сползающей по его груди.
– Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь, Андо… что ты делаешь…
Андо выдохнул, судорожно, немного нервно и совсем стыдясь того, что он так далеко зашёл, но в то же время алкоголь в крови настойчиво требовал движения. Разве не за то все миры и расы, кроме, конечно, минбарцев, так превозносят алкоголь, что он позволяет человеку то, о чём он не посмел бы и думать трезвым?
– Это нормально, что вы не … господи…
