Но уже через день или два, когда Нестор возвращается из Алагира от родственников, которые, несмотря на постные лица, обещают в случае чего защитить, он едет в сумерках мимо погоста и размышляет о том, как ненадежна правда живых, одновременно гадая, насколько она надежна у мертвых. Слезать у могил ему лень. Сегодня, думает он, можно обойтись и без этого. Мысль еще не закончилась, еще шевелится пухом у него на губах, как он вдруг с ужасом замечает, что к нему на арбу пристраивается сзади привидение. Он видит, как оно выходит из-за надгробия его, Нестора, прадеда, кто, по преданиям, выигрывая спор, просидел в одиночку три ночи кряду на чьем-то разоренном склепе, держась за ножны и припадая к бурдюку араки, а потом, не успев еще протрезветь, помер сам через сутки, застудив кишки страхом. Нестор видит, как привидение бесшумно скользит, упрятанное в белый саван, по насыпи, чуть слышно роняет щебенку под колеса повозки, а потом, укутавшись в тишину, невесомо садится на борт арбы. Обливаясь холодным потом, Нестор не решается оглянуться. Буйвол шумно раздувает ноздри, но и у него не хватает духу замычать. Рука Нестора непроизвольно тянется к кинжалу на поясе, но, промахнувшись, безвольно свисает, послушная ритму движения. Привидение несколько раз сочувственно вздыхает, словно жалея того, чья спина дрожит перед ним в предчувствии кары, потом начинает тихонько насвистывать и равнодушно озираться по сторонам, из чего Нестор с надеждою заключает, что, быть может, у белого призрака к нему пропал интерес. Однако сердцу становится холодно, будто его завернули в метель и прижали сверху льдиной отчаяния. Он слышит, как привидение ерзает на арбе, потом громко зевает, потирает ладони и, так ни слова и не сказав, легонько касается рукой его плеча. Нестор замирает, мгновение считает бегущих по спине пауков, потом, прижав их копчиком, натягивает поводья, останавливает арбу и ждет, разлетевшись взглядом по черной траве на обочине. Спрыгнув с повозки, призрак машет руками. Впечатленье такое, будто он шлепает крыльями провинившийся воздух. Нестор сохнет душой и косится краешком глаза на то, как в подступающей тьме привидение очищает себе от теней дорогу. Потом оно так же безмолвно растворяется пылью в ночи на самых подступах к аулу, и почти тут же в лицо человеку летит черный ком. Он бьет его по щеке и, пока падает наземь, Нестор вдруг понимает, что ничего до сих пор и не ведал об истинном страхе. Когда он немного приходит в себя и негибко, почти что увечно склоняется над колеей, он видит дохлого ворона с оторванной головой и понимает, что жизнь его кончена.
Наутро в небе свирепствует гневным простором гроза. Цоцко встречается за столом глазами с Туганом, и тот, подмигнув, говорит:
— Странное дело, гром гремит, а соседского буйвола даже не слышно. Уж не приболел ли чем?.. Как бы чего не съел с голодухи… Например, сгнившие отруби. Да мало ли гадости сыщется в их нищете! В таком-то хлеву, поди, и крысиный яд — пища…
Цоцко понимает, переводит взгляд на отца и видит: тому такой разговор по душе. Какое-то время все трое только жуют, трудясь челюстями. Мясо сочное и молодое. Самую малость не додержанное на очажном огне, оно еще помнит питавшую его силой кровь. Солить его совсем не хочется. Дождь хлещет в дверь, стоит пеленой за окном и режет молниями чрево неба, возвращая миру воды многих недель. Лучше молнии может быть только выстрел, думает младший брат. Потому что выстрел, если он точный, пахнет правдой. Он пахнет болью и порохом. Но стрелять больше вроде как не в кого.
— Говорят, занедужил сам Нестор, — произносит Цоцко, безошибочно чувствуя миг, когда настал и его черед подхватить разговор. Сказав, он делает паузу и, как ни в чем не бывало, подает чашу брату, разливающему как раз из кувшина черное пиво. Оно приятно пенится и чуть отдает золой и поджаристой коркой чурека. — Говорят, он вчера с собой смерть привез. Подсадил к себе на арбу у самого кладбища, да так прогнать и не решился. Говорят, была она белая-белая и с широкими рукавами, из которых во все стороны мукою страх сыпался.
Отец допил свое пиво, вернул чашу столу, опустил ее точно в обод влаги, отер губы, повис пальцами в бороде, потом, словно вскрыл ножом большую раковину у себя в груди, выпустил наружу заждавшуюся отрыжку и, не дав себе труда закрыть рот, внимательно посмотрел на младшего сына.
— Выходит, опять не повезло человеку, — заключил он и стал размеренно и неспешно ковырять у себя в зубах. — Вы это хотели сказать? И что никто тому даже не удивится… Вот, мол, как оно случается, когда тебе всегда не везет. Все правильно… А с него — так и вовсе довольно. Только кто теперь раздобудет коня?
Туган опустил глаза, но Цоцко выдержал вновь и не отвел взгляда. Отец лишь презрительно от него отмахнулся и поохотился щепкой в зубах. Щелкнув слюной, изучил добычу, воткнул щепку в сапог, сломал ей хребет и внезапно спросил:
