Михаил Алексеевич Щеняцкий войну начал на границе, под Брестом, а закончил в Германии. Работал трактористом, комбайнером до шестидесяти лет. А уйдя на пенсию, нашел дело — работал в школе инструктором по вождению тракторов и комбайнов, летом возглавлял уборочные звенья школьников. Среди наград и орден Трудовой Славы. Дочка вспоминает:
— Нашему батьке песни спивали, и хлопал весь зал.
Первое в жизни лето не работал Щеняцкий: лег на операцию. Вышел — ни охнуть, ни вздохнуть. Приковылял к Голубеву, председателю колхоза, попросил месячного поросеночка — всем выписывают. Председатель стал кричать: «В колхоз иди работай!». Что-то еще об экономии. Ничего не ответил Михаил Алексеевич, ушел. А поросеночка купил на базаре — колхозного же, выбракованного.
Сколько же сэкономил председатель: 25 рублей, ну 30.
А сколько прогадал? Пенсионер Щеняцкий, выздоровев, вернется ли в колхоз? А дочь его? Да и остальные — разве не видят, не понимают.
…С останками все проще, за них не нужно отвечать, их даже оприходовать не нужно.
И все-то — для галочки, все — для отчета. Брошенное оборудование считается приобретенным. Рухнувшее свеклохранилище числится сданным. Баню тоже сдали, видимо, даже раньше срока: года полтора поработала — испортились трубы. Никому дела нет. Уж баня-то — не покупное оборудование, сами же строили, с желанием, для себя. Похоже, привыкли не только работать, но и жить — для галочки.
Никто, ни один хуторянин не вспомнил, за кого последний раз голосовал. Одна хозяйка вспомнила лишь число и месяц выборов: у соседа в тот день дом горел.
Оказывается, хуторские школьники рисовали звезды на воротах по предписанию райисполкома: юбилейный год. Встречали торжественно дочь полковника Кизевича? Тоже — «мероприятие». Я спросил в школе: что это был за полк, в котором сражался Кизевич и который освобождал хутор? Никто, ни один человек не знает — ни в школе, ни в хуторе.
По отчетным бумагам все в порядке: дети сажают деревья, собирают металлолом и макулатуру и деньги, сдают куда надо.
Слышали ли об останках? Кто — слышал, кто — нет.
Впрочем, с детей, какой спрос, тут не вина, а беда их. Два младшеклассника, обнаружили как-то на большой скале вдоль реки надпись: «Умираю, но не сда…». Дальше все заросло, размыло. Дети, как муравьи, излазили все вокруг, зубными щетками отмывали, чистили. Пришли к учительнице по истории, глаза горят: «Лидия Васильевна…». Та вроде заинтересовалась, но тут же скоро и забыла.
Учительница — директор школьного музея.
План подготовки к празднику сорокалетия Победы составлялся с размахом. Исполком сельского Совета принимал решения одно за другим: «Об утверждении комиссии по подготовке и проведению…», «Об утверждении совета ветеранов войны». Были созданы «юбилейная комиссия», «штаб по подготовке».
Тут Воротынцева — председателя исполкома сельского Совета (он сменил Лебедева) — и председателя почти всех комиссий и штабов некстати побеспокоил военрук школы Швыдков. Его дядя Артем Степанович Кононов — офицер царской армии, воевал в первую мировую, после революции перешел на сторону красных — воевал в гражданскую, а уж когда началась Великая Отечественная, он, прощаясь с родными, сказал: «Все, эта моя война — последняя».
И правда, в сорок четвертом погиб.
Военрук попросил председателя, чтобы среди других фамилий погибших хуторян на обелиске выбили и фамилию дяди. По существу, Артем Степанович — первый советский офицер в хуторе, личность историческая.
Но Воротынцев готовился к всенародному празднику, а не к личному празднику школьного военрука.
— Иди к обелиску — сам и выбивай, — сказал он Швыдкову.
«Привести в образцовое состояние памятники и мемориалы», — планировал председатель. «Оборудовать стенды: «Они сражались за Родину»; «Провести чтения: «Подвигу солдата поклонись»; «Детские утренники «Мужеству — слава». Что еще вписать? Что важно для хуторян? Вот: «Основная задача работы: разоблачать антинародную сущность империализма».
Подготовка планов была в самом разгаре, когда Воротынцева, опять некстати, побеспокоил уже сын Артема Степановича, приславший письмо из города Шахты. «Мой отец ушел на фронт с первых дней войны. Он не вернулся с нее к своим детям — Вале, Нине, Ане, Елене, Андрею, Александру; не вернулся к своему отцу Степану Алексеевичу, к брату своему и сестре и ко многим-многим другим родным и близким, с глубокой скорбью встретившим весть о гибели… Кто же с таким упорством не желает вписать имя отца на обелиск среди других имен погибших односельчан? Что же тогда свято, если не самое святое?».
Воротынцев на письмо не ответил.
