Уже давно минула весна, минуло лето. Курилов написал письмо в «Известия». Написал, а — не поверил… Не дождавшись приезда корреспондента, решил сам похоронить собрата… На хуторском гражданском кладбище.
Но перед этим он зашел в Дом культуры, там на стенде висят в общей рамке парадные снимки хуторян-фронтовиков. Свою фотографию он снял.
Владимир Федорович Курилов точно сошел с плакатов военной поры: обветренное лицо, усталые, с прищуром глаза, прокуренные до желтизны усы. Пытается и не может разобраться, почему в его хуторе живут не так, как надо.
Знамение последнего времени, правда, частично коснулось и хутора. Недавно сняли, наконец, с работы председателя колхоза Голубева, Сонкин, секретарь парткома колхоза, покачался-покачался, но устоял (с четырьмя-то выговорами за последние два года, из них три — строгих, с занесением в личное дело). А Воротынцев — тот вообще чувствует себя уверенно.
— Как же вы, — спросил я его, — сыну погибшего фронтовика на письмо-то не ответили? И имя на обелиске не выбили.
Разговор происходил вечером, а на другое утро золотистая надпись «А. С. Кононов» была на обелиске.
Минуло почти полгода с тех пор, как Курилов обращался к председателю исполкома сельсовета и к райвоенкому (оказалось, что именно райвоенком — депутат райсовета от здешних мест). Уже стоял октябрь, наступили холода, приближались заморозки. Он сказал жене: надо хоронить. Елена Сидоровна в войну была ребенком, ее угнали в Германию. Вернулась — мать и отца убили фашисты, дом сожжен. Вскоре после войны они и поженились.
Владимир Федорович взял у себя под крыльцом обрезную доску, обстругал рубанком, на верстаке разметил по угольнику карандашом — где стенки, где дно, где торец. Ножовкой распилил, сбил гвоздями. Хватило одной доски — гроб получился маленький, как для ребенка, аккуратный, гладкий. Развел ацетоном высохшую красную краску, снаружи в красное покрасил сам, а изнутри — жена, белой краской, как на окнах.
На горно-обогатительной фабрике, где работает Курилов, ему помогала вся бригада — Харитонов, бригадир, Степаницын, Павлов, Чамкин. Из негодных малых труб — из утиля, отходов сварили пирамиду в виде памятника, вырубили из листа звезду. Где Курилов плохо видел или не достать, там молодые красили.
Потом бригада собралась на хуторском кладбище. Курилов на тракторенке привез гроб и три лопаты — две совковые и штыковую. Яму вырыли в рост — все по-людски. Чамкин спустился в могилу и принял гроб. Закопали, руками разгладили. Не хватало надписи.
Посчитали, решили: скинуться по пятерке и заказать надпись: «Неизвестный советский воин».
— А весной цветы посадим.
— Да, хорошо бы ползунки. Они цветут каждый год.
Хотел Курилов оригинальный памятник поставить: три ружейных ствола у изголовья перекрещены.
— Знаете, есть такая команда: привал, ружья в козлы. Вроде как на вечном привале. Но не смог, один не осилил.
Всю войну Курилов был в пехоте, закончил ее сержантом.
— Там, где пехота не пройдет, там не наша территория. Последнюю военную зиму ни разу в тепле не ночевали. Спали в снегу. Команда «Привал» — и спим. Блиндаж — самое уютное жилье. У командиров в один накат, в два, занавеска. А у нас — с подручного материала, яму выроем, дерево положим, ветками закроем, этой же землей присыплем. Одну сосну для блиндажа я на нейтральной полосе пилил. В Польше, под перекрестным огнем, правда, бесприцельным. Знаете, о чем мечтал? Кончится война — блиндаж хороший себе выстрою, пусть у всех будут дома, а у меня — блиндаж, теплый уютный…
Особенно не хотелось погибать в Берлине, последние денечки. Через Трептов-парк бежим, рядом — Шорохов, командир отделения. Вдруг ранило его, прямо на решетке парка повис. «Володя, — говорит мне. — Володя, меня убило. Меня убило». Я говорю: ничего, будете жить. Перевязываю, у него верхняя часть лица вся разбита. Хотел его в санбат сопроводить, а мимо бежит с пистолетом в руке лейтенант Козлов: «Вперед, — кричит мне, — вперед! Санитары возьмут». Он с пистолетом прямо посреди улицы бежал, и его пулей — в грудь, навылет. А он — крепкий, даже не упал, только склонился. Кожанку сорвали, гимнастерку разрезали, перебинтовали, он согнулся и сам пошел назад… Если б не война, я б сейчас, может, другой был бы — хуже, что ли, не знаю. Ведь если б не война, что б я знал сейчас? Что б вспоминал? А так… а теперь — ребята со мной, все, и живые, и мертвые, все — были и остались.
Курилов, как и отец Воротынцева, освобождал свои родные края. Многим хуторянам выпал этот жребий. Как знать, думали мы вместе с Куриловым, может быть, и этот неизвестный был из хутора. Может быть, он шел к родному порогу, тяжело раненный выронил карабин, который стал слишком тяжел для него, и сумел проползти еще несколько метров. Единственное, что грело его, — родной дом был рядом, он так и замерз — лицом к хутору.
Сегодня, сорок лет спустя, изъяв память о нем, его убили второй раз.
…Это для Воротынцева — неизвестный, для Сонкина и Голубева — неизвестный. А для Владимира Федоровича — известный. Он, мертвый, и сейчас глядит ему вслед.
