С. Щербина, единственный свидетель: «Сам я из Барабановки, рядом. Война пришла знаете как. Сижу дома, вдруг — бабах! Третья от нас изба — разлетелась. Мать твою, как же это, газеты пишут, немцам Крыма не видать, а тут… Возил я им, немцам, в Зую молоко, яйца, сметану. Налог. А обратно — ихнюю почту для старосты. Однажды в час ночи стучат. Пятеро. Из леса. Научили меня читать почту, не открывая конверта, сказали запоминать все по дороге — обозы, машины, колонны. Ну и однажды попросили: «Что там за стрельба у Гнилушки?». Это речка возле противотанкового рва. Я набрал кукурузы и в Мазанку, на мельницу. Подъехал грузовик с немцами: «Куры, яйки!». Показывают из кузова пиджаки, пальто, платья. Меняют. В очереди шепчут: «С убитых!..». Я партизанам передал. Но сам-то не видел? Пробираюсь до каменоломен, там кураю — ну, понаметало! Это перекати-поле, печки им топили. Я в курае спрятался, ров мне виден. Тихо. Справа от Феодосии прошли три машины, и за ними вдруг шлагбаум закрыли. Проехали мимо и слева, со стороны Симферополя, тоже за ними закрыли. Перекрыли, даже своих не пускают, от любого шлагбаума не видно ни балки, ни рва, там же поворот. Смотрю: впустили машину зондеркоманды. Тут же, у дороги, под горочкой передвижной вагончик, дымок идет. Из вагончика высыпали автоматчики и машину окружили. Человек пятнадцать. Из кабины выходят двое, открывают сзади дверь, и из машины выпрыгивают люди, поддерживают друг друга. Да, а одежда чья-то здесь, у дороги, уже лежала, видно, кого-то уже расстреляли. И тут, еще до команды, они начали кричать. Может, чью-то одежду узнали. Их стали раздевать. Снег шел мокрый, и их, голых, согнали на полевую тропу. Никто никуда бежать не пытался, только кричали страшно, а потом тихо пошли, как в шоке. Вели друг друга, даже волокли. Стоит белая толпа у рва — мне видно плохо, да еще дрожу весь, мне же еще шестнадцать лет самому-то, пацан — стоят они, и тут залп. И какой-то розовый дым, облако. Разрывными, что ли, стреляли — не знаю. Вот где жутко-то, только что были люди, двигались, шевелились, и вместо них — розовое облако. Я хочу обратно ползти — не могу, меня как парализовало».
С Семеном Павловичем Щербиной свел меня Леонид Михайлович Манпель, руководивший сооружением саркофага. Щербина до пенсии работал тоже в зеленхозе — шофером.
— Сень, а правда, что моряки там есть?
— Обожди. Весной сорок второго стало тепло, и они там, под землей, вспухли. Земля поднялась. И такой запах вокруг, как ветерок оттуда, так даже в Мазанке не продохнуть. Тогда стали известь туда кидать…
— Ты смотри. А мы ведь, когда шурфовали, известь-то видели. Я все не мог понять, откуда.
— К тому времени пригнали моряков, через весь Крым вели, в одной связке по пятеро. На рыночной площади их встречали немцы в обнимку с нашими шлюхами. Демонстрировали «мирное население». Моряки рассвирепели, кинулись врукопашную. Головами хорошо дрались. Но что они, связанные-перевязанные. Человек тридцать тут же на площади и застрелили. Других погнали ко рву. Вот они-то, моряки, и пересыпали трупы известкой и добавили сверху земли. Тут же расстреляли и моряков, ближе к дороге, к обелиску… Не всегда расстреливали, не всегда. Когда было сухо и ко рву могла пройти душегубка, то убивали в душегубке и в ров сваливали. Но это уже позже… Леня, Ленечка, а помнишь, как до войны-то жили, все вместе — татары, крымчаки, караимы, евреи, русские, украинцы, кто еще — французы, болгары. И как дружно-то. Да и немцы, и немцы же тоже.
— Ну, что ты! У моего отца лучший друг был немец, во флоте вместе служили.
Щербина опускает голову, прячет лицо в ладонях.
— Я не могу так больше жить, Леня. Как глаза закрою, так розовый туман. И ночью, и ночью…
Как жаль, что я не могу оживить голосов, озвучить паузы и молчание.
— Сеня, успокойся…
— Обожди, Леня, обожди…
Не бывает так, чтобы погибали все. Кто-то всегда остается.
У Вознесенского, там, где поэзию прерывает документальная проза, названа фамилия: по дороге ко рву мать вытолкнула из машины мальчика, спасла… К сожалению, это — эффектная деталь, не более. Этого не было, и быть не могло: на казнь увозили в закрытых фургонах.
Но кто-то ведь есть, из двенадцати тысяч неужели никто…
Есть, отыскалась, жива единственная женщина, стоявшая на краю рва, у роковой черты.
