– Вот поэтому я и прошу тебя слетать туда, пусть на этот раз и без меня. И Фирюзу захватите.
Раздался радостный визг – маленькая плутовка никогда не упускала случая подслушать разговор взрослых.
– А мы тут наберем тебе перышек, – улыбнулась ей мона Сэниа, хотя улыбка эта не была наполнена теплотой.
– Это на ветру-то? – хмыкнул разобиженный супруг.
Так и расстались – нельзя сказать, чтобы довольные друг другом. Но ей была невыносима мысль о том, что они с сыном снова окажутся под перекрестными вспышками беглых взглядов всего королевского семейства. До сих пор ей казалось, что она равнодушна к посторонним взорам; но на сей раз они были до такой степени непонятны, что становились просто оскорбительными.
Зато через пару часов возвращение представительной делегации было самым восторженным.
– Сыты, пьяны, и носы в табаке! – крикнул Юрг, спуская с плеча Фирюзу, с ног до головы разукрашенную причудливой росписью, – похоже, над нею трудилась не только Ардиень, но и старшие сестры-царевны.
Малышка крутилась, слизывая с ручонок сладкую цветочную пыльцу, на практике постигая, что локоток не только не укусишь, но и не оближешь.
– Нет, честное слово, Сэнни, совершенно напрасно ты капризничала! – Юрг прямо-таки пузырился радужными впечатлениями. – Пир был действительно на весь островной мир, по всему берегу настелены новенькие циновки, а на них чего только нет! Никогда не думал, что эти острова так богаты. А сам Алэл… В последнее время я его уж совсем за старую перечницу держал, а тут он так разошелся – ему бы иллюзионистом работать. К тому же, оказывается, сегодня – День Живой Плоти… Впрочем, у него каждый день – какой-нибудь особенный. Так вот, с любым из нас он мог сотворить все, что угодно…
– Кому – угодно? – быстро спросила принцесса.
– Ну… всем. Чтоб весело было. Как в настоящем шапито.
– И что же он сделал с тобой?
– Усы отрастил. Синющие! Потом, правда, изничтожил, чтоб тебя не напугать. Хорошо еще, что не бороду, а то ходил бы я, как наш легендарный герцог-душегуб, который не то шесть, не то восемь жен порешил.
– Ну, муж мой, любовь моя, – через силу улыбнулась она, – еще, как ты любишь говорить, не вечер…
– Или вот: я мимоходом заметил, что по части рыжести Флейж просто неподражаем, так наш высокородный Хоттабыч – помнишь, я рассказывал? – и бороденку не щипал, и «трах-тибидох» не бормотал, а глядь – за столом уже два Флейжа, с лица совершенно неразличимы, будто два апельсина на солнышке, только вот на втором – камзол нашего Кродриха, поелику всякая одежка к живой плоти уже не относится. И знаешь, что мне пришло на ум? Он ведь и собственных внучат мог очень даже просто изменить. Ты не приглядывалась к старшему? Ну ведь вылитый новорожденный Ю-юшка! Недаром старый хрыч все на нашего сынулю поглядывал и вздыхал завистливо.
– А как же этот… Шамшиенин малыш? Он же весь в папашу… – растерянно пробормотала Сэнни.
– Все правильно – в каждом эксперименте должен быть, так сказать, контрольный экземпляр, оставленный в первозданном виде.
Принцесса вдруг резко повернулась и умчалась в свою комнату. Юрг, недоумевая, только пожал плечами – ему и в голову не пришло, что его жена может прятать слезы, непривычно ожегшие ресницы. Она, никогда не плакавшая от горя, впервые почувствовала, насколько же безмерным может быть облегчение, когда с плеч сваливается такая невидимая гора…
Утро занялось прозрачное, легкое, словно умытое талой водой, – да разве и могло оно быть другим, когда позади осталось все чудовищное смятение прошлых дней, слава древним богам, так никем и не замеченное… кроме верного рыцаря Лронга?
Мона Сэниа тихонько выбралась из постели и, бесшумно ступая босыми ногами, невесомо пролетела по спальне, на бегу заворачиваясь в необъятное пушистое полотенце. Скорее в море, смыть с себя даже память о давешнем наваждении! Море теперь было для нее еще одним даром Юрга, ее звездного эрла, – ведь джасперяне, не привыкшие к необозримым водным просторам, инстинктивно избегали даже озер. Но за год, проведенный на Игуане, без купания в непривычной, солоновато-терпкой воде не мог уже обходиться никто. Включая малышей.
Беззвучно засмеявшись собственной легкости, она шагнула в привычное
Едва уловимый, он не доносился с какой-то определенной стороны – он просто был повсюду, как туман, как запах моря; слишком тихий, чтобы быть узнанным, он искал именно ее, проникая в каждый уголок зеленого Джаспера: «Сэниа… Сэниа…»
