– Это было бы действительно несерьезно, если б они одни оказались против всего остального королевства. Но оно во власти мятежников. Даже на крайнем юге, в прибрежных скалах, угнездились какие-то безумные выродки, которые собираются жить, как они говорят, «по заветам древних предков». То есть так, как существовали полулюди до возникновения современной цивилизации, до полетов к другим созвездиям, до появления крэгов.
– В звериных шкурах и с каменными топорами, – подхватила мона Сэниа. – Что ж, может быть, это – единственная возможность оставаться независимыми и счастливыми. Во всяком случае, хоть они-то никому не мешают.
– Да, но понятие «первобытность» они толкуют слишком буквально: стало известно, что они практикуют… каннибализм. И это в моем королевстве!
Мона Сэниа почувствовала себя так, словно глотнула морской воды.
– Таких вешать без суда, – жестко проговорила она. – Но это окраины. А что же столица, что твой болтливый Диван?
– С тех пор, как крэги воскресили младшего сына верховного судьи…
– Воскресили?! – мгновенная вспышка памяти помогла ей понять, что произошло.
Это было год назад, когда после их возвращения с Тихри она впервые позволила своим дружинникам посетить Королевские Сады, благо на них не распространялся запрет, наложенный венценосным крэгом на Сэнни и Юрга. Тогда она напомнила им о клятве, на которую ее вынудил венценосный диктатор: рассказывать о том, что случилось с ними на Тихри, – но правду и только правду. Но для нее не лгать – это было так естественно, что она даже не задумалась о подоплеке такого требования. Вот ее простодушные воины и рассказывали каждому встречному о том, как милостивы бывают тихрианские крэги, то бишь анделисы, воскрешая некоторых умерших.
Ей, неискушенной в хитросплетениях политических договоров, в голову не пришло добавить: рассказывать следует правду, но не всю правду.
– А!.. – продолжал король, и по его тону нетрудно было догадаться, что его величество безнадежно махнул рукой. – Я-то вполне допускаю, что бедняга был попросту мертвецки пьян. Но родные сочли его усопшим и поместили в замковую часовню, куда слетелись все крэги семейства Тсу. Наутро покойный как ни в чем не бывало прошествовал к завтраку, чем и положил начало новой волне безудержного почитания наших пернатых сожителей. С тех пор им строят миниатюрные замки, украшают драгоценностями, окуривают благовониями. И все мои советники вместо того, чтобы думать о судьбах королевства, день и ночь ублажают собственных крэгов в надежде на то, что, когда придет их собственный смертный час, крылатые чудодеи подарят им еще одну жизнь. Теперь крэги больше не простые поводыри – их возвели в ранг божества…
– Ну так у них и надо спросить, что тебе делать дальше.
Раздался тяжелый вздох:
– Ты думаешь, я не спрашивал? Они не снисходят до ответа. Но я убежден – поверь, Сэнни, я это чувствую: в гибели моих детей повинны именно они. Это их воля, их коварство!
Но принцессу в этом убеждать не было необходимости: она также не сомневалась, что за всем происходящим кроется неутолимая жажда власти пернатой нечисти.
– Но почему ты обратился ко мне? Бунт подняли твои вассалы, и ты – король. Карай и милуй.
– Потому, что всех их объединяет одно: твое имя. Это ты, ты объявила, что любой джасперянин волен выбирать, какому богу поклоняться, и теперь на каждом мятежном знамени начертано: «Ненаследная Сэниа».
– Я говорила о свободе выбора, так сказать, кумира, но не о восстании против верховного властителя!
– А чем они разнятся – бог и король? На Джаспере давным-давно позабыли о том, что такой вопрос вообще может встать перед королевским подданным. Почитание крэгов и служение монарху никогда не вступали в противоречие. И только ты так безрассудно извлекла эту проблему из праха веков!
– Нет, – с отчаянием прошептала принцесса, – нет, не я. Это тоже было волей проклятых крэгов.
– Но произнесено это было твоими устами. И теперь ты одна можешь исправить содеянное. Ты, с твоей волей, решимостью… и жестокостью. – Это был уже королевский тон.
Но так с ней уже никто не смел разговаривать. Даже король.
– Отец, я дала слово. Я поклялась, что не буду вмешиваться в то, что происходит в твоих владениях.
– Судьба всего Джаспера – и одно твое слово?
– Слово дочери короля этого Джаспера!
Наступило молчание – нескончаемое, гнетущее; но в тишине, нарушаемой только почмокиванием волн о камень, моне Сэниа еще чудилось дыхание отца.
– Я прошу тебя: подумай, девочка. Тебе даже не нужно ни во что вмешиваться, достаточно вернуться к священным обычаям предков, а твои верные воины разнесут весть об этом по всем моим владениям. Я знаю, твоего аметистового поводыря ничем не вернешь, но ты ведь можешь попросить крэгов о даровании тебе пестрого птенца, и они не откажут…
– Я?! – оглушительный хохот ударил по королевским перепонкам; он звенел не только под стрельчатыми сводами поминальной часовни – его радужные брызги рассеивались и над утренней зеленью Равнины Паладинов, и над летней лазурью Первозданного моря.
И когда он смолк, всхрипы старческого дыхания тоже исчезли.
