– Тебе? Рассказать? – Он двумя пальцами приподнял ее подбородок, бесцеремонно разглядывая ее, как свою безраздельную собственность. – Право же, ты самое удивительное и, надо отдать тебе справедливость, бесстрашное дитя, повстречавшееся мне на моем веку. К тому же не лишенное пленительности. Но если я расскажу тебе о своих игрищах, мне ведь придется сразу же пригасить огонек твоей едва затеплившейся жизни. А это было бы расточительством…
Его ресницы, длинные и пушистые, точно опахала эльфов, не позволявшие ей до сих пор разглядеть его глаза, дрогнули, и под ними мелькнул голубоватый отблеск, точно отражение падающей звезды. Он тряхнул головой, как видно окончательно утвердившись в своем решении.
Прекрасно! Еще немного, и ты у цели.
Да? А вот ему, по-видимому, кажется, что у цели – он.
– Осторожно, – не сдержалась она, – не тряси головой – корона слетит.
По надменным – с ума сойти, какой красоты! – губам проскользнуло что-то вроде улыбки.
– Я был прав, – пробормотал он удовлетворенно, – какое-то время я буду избавлен от скуки.
Он спокойно наклонился, и в следующее мгновение она почувствовала сухое и жесткое прикосновение его губ. Это не было даже поцелуем – бесстрастное наложение печати владычества, не порождающее никаких чувств, даже гнева.
Он отстранился, и только тогда, в миг разъединения их губ, она почувствовала жгучую боль – так однажды в юности, залетев вместе с братьями в северную ледяную пустыню, она на лютом морозе голой рукой дотронулась до обнаженного клинка. Держать его было холодно. Отрывать – нестерпимо.
– Мне же больно! – вырвалось у нее с возмущением, к которому примешивалось удивление, – жестокость, несомненно, была его неотъемлемой чертой, но не в такой же примитивной форме…
Снова властный взмах руки, от одного ее плеча до другого, и они были свободны от невидимых уз.
К сожалению, и от платья – тоже.
– Сейчас, девочка, тебе будет еще больнее, – с пугающим хладнокровием пообещал он.
Ради твоих богов, перестань наконец сопротивляться!
Спасибо за бесполезный совет.
– Да? – Брови ее выразительно дрогнули. – Ты так думаешь?
– Ты никак не можешь смириться с тем, что находишься в моей власти. Мне это нравится. Но сейчас и ты испытаешь, каким мучительным и сладким блаженством может быть беспредельное подчинение мне.
Кажется, он перестал ее забавлять. Да и время, которое она отводила на это маленькое приключение, истекло.
– Боюсь, – проговорила она с точно таким же хладнокровием, – что тебе самому придется смириться с тем, что ты не владеешь ничем – ни моим телом, ни даже моей жизнью. Потому что я по собственной воле могу погасить ее огонек в любой миг прежде, чем ты последуешь своему капризу. И я не думаю, что такой всемогущий чародей, как ты, сможет опуститься до труполюбия.
Он задумчиво склонил голову набок, точно огромная печальная птица, и впервые его черты согрела теплота человеческой грусти.
– Какое же ты юное дитя, – проговорил он едва слышно, – ты даже не успела научиться страху смерти… Что ж, оставь себе и свою быстролетную жизнь, и свое неумелое бесчувственное тело. Пока. Но твоя душа уже принадлежит мне, потому что с того мига, когда твои губы познали невыносимую боль расставания со мной, память об этой муке останется в тебе до последнего часа твоей жизни. Сначала ты будешь вспоминать о ней с ужасом, потом – с удивлением, но постепенно она станет для тебя притягательной отравой, противостоять которой ты будешь не в силах. И ты пойдешь искать меня, но только теперь тобой будет владеть не праздное любопытство, а неподвластное разуму желание снова и снова изведать эту боль… Закрой глаза!
Его черные крылья взметнулись над ними, образуя шелестящий шатер, заслоняющий собою весь Сумеречный Замок.
– Закрой глаза, – повторил негромкий властный голос, и она послушно опустила ресницы.
Где ж ему было догадаться, что это ровным счетом ничего не значит – крошечные агатовые зрачки ее обруча были зорче орлиного ока. Теперь прямо перед собой она видела янтарное светящееся колечко, которое он держал в руке.
– Сейчас ты забудешь то, как нашла дорогу в мои чертоги, и все, что было здесь с тобой, что ты видела и слышала. В твоей памяти останется только сладкая боль.
Кольцо вспыхнуло ярче, оделось зеленоватым ореолом и медленно, точно нехотя, померкло.
– Я перенесу тебя обратно в заброшенное подлесье и дам три ночи на то, чтобы спрятаться от меня. Затем я начну искать тебя, а ты – разрываться между безоглядным детским ужасом передо мною и столь же непреодолимым влечением ко мне. Будет любопытно узнать, что же окажется сильнее, когда мы неминуемо встретимся вновь, по моей воле или по твоей… А сейчас забудь все, что здесь было.
Голос снова стал так оскорбительно равнодушен, что ее охватило неподдельное разочарование. Как, и это все? Выходит, он ее отпускает? И это после всего…
После всего? Так ты ничего не забыла? Тогда молчи, ради всех твоих богов, не произноси больше ни слова!
