– И на луне тоже. Видишь на ней три темных пятна? Это три его неприступных замка. А на нашей земле у него триста тридцать три обиталища.
– Интересно, где он сейчас?
– Везде. Он же – бог. Пребывает повсеместно, всё видит, всех слышит, всех судить волен.
Слова теперь сыпались, как горошинки, – заученные, бесцветные.
– Постой, постой, ведь если твой бог – везде, то кто же тогда над вашей купиной пролетал?
– Ну остролист тебе на язык, и доняла же ты меня своими вопросами! Говорю тебе: один – всесущий, он же всевидящий и это… всекарающий. Да. И другой, который летает с места на место, – это он же самый. Он един, хотя их и два. Понятно?
О древние боги, и темный же здесь народ! Лепечет какую-то заученную чушь, которую и выговорить-то толком не умеет.
Но на всякий случай пришлось кивнуть.
– Ты уж прости меня за назойливость, – проговорила она вкрадчиво, – но я задам тебе последний вопрос: уж если ваш Нетопырь над этими местами пролетал, то он сейчас, по-видимому, отдыхает в том своем замке, который ближе всего отсюда. Так не проводишь ли ты меня к его стенам?
– Да ты что, совсем чокнутая? Горон и тот, говорят, ни в одно Нетопырево обиталище пробраться не сумел. А тебя, значит, вот так, за здорово живешь, проводить туда! Я-то, конечно, знаю, где самая близкая Сумеречная Башня, только перед нею раскинулась Каленая Пустошь, на которой если заплутаешься, то на открытом месте день тебя и застанет. А укрыться там негде, так что Нетопырь тебя даже огораживать не станет, и так завялишься.
– Трусишь, значит.
– Кто, я? Хо!
– Не «хо», а хотя бы пальцем покажи, в какую сторону мне идти.
– Да вон двойные утесы, точно ворота, меж ними стежка протоптана, а как минуешь их, держи лунный свет в правом глазу. До заброшенной купины доберешься, ее Вялью Колодезной почему-то кличут, оттуда можно бы путь держать на соляной столб, но ты лучше там под зеленью переднюй.
Меж тем последний участник игры, как видно – победитель, совершал триумфальные прыжки, воздевая точеные руки к беззвездному небосводу, с которого бессильно уползала до смерти усталая лунища, точно толстуха, которой невмоготу таскать собственную тяжесть. Тоненькое многократное посвистывание слышалось понизу, словно крошечные суслики сновали в редкой траве.
Похоже, из мальчишки больше ничего вытянуть не удастся.
– Ну и на том спасибо, – сказала принцесса, легко поднимаясь. – Еще увидимся. Как тебя звать-то?
– Чичимиану-рожденный-чтобы-хранить-числа. А тебя?
– Сэнни.
Он принялся чесать в затылке и делал это долго и обстоятельно.
– Слушай, я как-то не пойму, что ты с таким именем хранить собираешься?
– Себя, любимую. Ну я пошла.
– А разве… – Взрыв глухой барабанной дроби весьма вовремя предотвратил все последующие вопросы. – Ну вот, только разговорились, как уже с молитвой да на урок…
Все поспешно подымались с земли и, бормоча себе под нос дружное, но нечленораздельное «бу-бу-бу, бу-бу-бу…» нехотя тянулись в глубину мерцающей зеленоватым светом купины, раздвигая скрежещущую листву, – теперь стало ясно, для чего их руки были так старательно оплетены надежными ремешками. И еще принцесса заметила, что же делало их движения такими свободными: если почтенные матроны, которых она видела в прошлый раз, были одеты в тканые одежды, то все юноши носили не набедренные повязки, как ей поначалу показалось, а что-то вроде коротких юбок, связанных из эластичных стеблей или волокон. Надо будет это учесть, чтобы в следующий раз не надеть сюда чего-нибудь вязаного…
Так, значит, это появление здесь – не последнее?
Она только пожала плечами – да что это с ее внутренним голосом, дрожит, как овечий хвост. Не иначе как от здешней жары. А направление следующего полета – это привилегия исключительно ее королевской воли.
Между тем и последний из юных невейцев исчез. А свистящий шорох за спиной усилился – да что это, осмелевшие здешние крысы? Она резко обернулась, и глаз уловил какое-то вертикальное движение над потемневшей землей. Определенно не живое. Она наклонилась и наконец поняла: растущая ровными рядами трава втягивалась в ноздреватую почву, точно тысячи подземных змей прятали свои жала, которыми они пили ночную прохладу. Ну еще с одной загадкой она разобралась.
Смотри, скоро рассветет…
Тогда – в торопливый полет.
Двойные утесы и едва различимая тропа меж ними, убегающая в залитую немилосердным, прямо-таки металлическим сиянием даль. Наверх, на один из них, – осмотреться.
С прохладной башенной высоты половинка луны была еще видна – чуть пожелтевшая, точно увядающая, злобно косящая на сочное апельсиновое зарево рассвета. Отсюда хорошо просматривалась и бесформенная шапка заброшенного подлесья, и опаловое мерцание соляного столба – неужели действительно соль? Любопытно бы попробовать, но некогда. А вокруг них – то, что Чичимиану назвал Каленой Пустошью, бархатисто-кофейная проплешина в этом царстве столбчатых утесов, еще не оживленная солнечным светом.
И уже совсем далеко, на горизонте, смутно угадывалось зловещее и недоступное обиталище Лунного Владыки… Недоступное? Гм…
В следующий миг, естественно, она была над ним.
