Властный взмах руки, точно сметающий паутину, освободил ее лицо, и она захлебнулась влажным промозглым воздухом, в котором сырость мешалась с запахом дурманного колдовского вина. Но горло, как и все тело, еще было стиснуто невидимой мерзостью, точно липкой лапой небытия.
Сделав еще один шаг, тот, которого здесь именовали Повелителем Тьмы, оказался так близко, что до нее долетало его дыхание; ей даже захотелось запрокинуть голову – он был так высок, что она едва-едва доставала ему до плеча.
Он поднял руку и краем рукава стер пот с ее лица уверенным хозяйским движением, как стирают пыль со старого кувшина.
– Ты одна из немногих, кому удалось проникнуть в мой Сумеречный Замок, – прозвучал его голос, поражающий своей глубиной и полнозвучием. – Что ж, добро пожаловать.
Она чуть было не выпалила: ничего себе добро, когда тебя приклеили к стене, точно охотничий трофей! Но это были бы слова напроказившей девчонки, забравшейся в чужой дом, а сейчас она наконец-то почувствовала себя принцессой Джаспера, с которой обращаются, мягко говоря, неподобающим образом.
Весьма кстати припомнилась древняя мудрость: самый надежный щит – это хладнокровие.
Ну это за неимением лучшего. Но лучшее всегда при тебе: это любовь. Взгляни на своего пленителя глазами любви…
Она только похлопала ресницами от такого совета: это в ее-то положении? И глазами любви? Ну и круглые же у нее будут глазки, точно вишенки… Нет, все-таки хладнокровие предпочтительнее. Но не мешало повнимательнее разглядеть того, в чьи запретные владения она вторглась так непрошено, и обойтись хотя бы без предубеждения. Тогда и выход сам собою найдется.
Что ж, если действительно без предубеждения, то следовало бы признать, что если бы не безграничная надменность, то лицо, обращенное к ней, обладало прямо-таки дьявольской притягательностью и было прекрасно в той степени, которая даруется творцом, минуя ступень примитивной красивости.
Но сейчас к его высокомерию примешивалось и невольное изумление – от своей пленницы он ожидал чего угодно, но только не этого царственного спокойствия. Однако мона Сэниа поняла: если это затянувшееся молчание продлится еще немного, то он уже необратимо станет хозяином положения.
Она знала, что в таких случаях лучше всего не прибегать к дипломатическим уловкам, а просто сказать то, что естественным образом приходит на ум.
– Тебе не кажется, – невозмутимо проговорила она, – что всё это окружающее архитектурное безобразие просто чудовищно диссонирует с твоим собственным обликом?
Вот тут на его лице отразилась такая растерянность, что он невольно помотал головой, чтобы вернуть себе прежнюю полупрезрительную невозмутимость.
– Так ты из рода Блюстителей Утраченного… – проговорил он, справившись наконец с замешательством. – Да, конечно. Таких старинных уборов я не видел ни у кого.
Он снова по-хозяйски провел пальцами по ее инкрустированному аметистами обручу, и она всеми силами постаралась хотя бы не моргнуть. Казалось, он пребывал в неуверенности, не зная, как обойтись со своей пленницей.
– Так тебе не нравится мое жилище, – проговорил он, как видно приняв какое-то решение. – Что ж, когда ты станешь моей еженощницей, ты сможешь попросить меня перестроить один из моих Сумеречных Замков по твоему вкусу.
– Еже… что?
Теперь он поглядел на нее уже с нескрываемым изумлением:
– Все девочки Подлунного Мира хоть вслух и проклинают меня в своих молитвах, но втайне мечтают о том, чтобы на миг удостоиться великого блаженства скрасить мое одиночество. Удается это немногим, и, если я пожелаю, ты будешь в их числе.
Похоже, его единственный недостаток – излишек скромности.
– Ты забыл добавить: если этого пожелаю и я.
– И ты? Это говорит девочка, которая пробралась сюда по собственной воле?
– Да. Потому что мне нужна твоя помощь.
Он поморщился:
– Здесь обычно не начинают с просьб – здесь мольбами кончают.
Ай-ай-ай, как же она этого не предусмотрела! Перед нею был властелин варварских земель, и, несомненно, начать следовало с подношения, достаточно великолепного для того, чтобы развеять сомнения в их равенстве.
– Прости мою неучтивость, – проговорила она смиренно, – и позволь удалиться. В следующий раз я поднесу тебе бесценные дары, достойные…
– Знаю, знаю, – оборвал он ее с досадливым равнодушием. – Но все то, что вы принесли с собой во времена Великого Кочевья, а затем растеряли в своих смрадных пещерах, уже давно перестало меня забавлять. И теперь в этом подлунном мире осталось только одно, чем нельзя пресытиться и что скрашивает мое существование… Но всех остатков мудрости твоего тупеющего год от года племени не хватит, чтобы это понять.
Она внутренне поморщилась: его высокомерие было таким однообразным, к тому же лимит ее времени вместе с припозднившимся рассветом приближались к пределу. Надо было что-то предпринимать.
– Порой участливое внимание дороже холодной мудрости, – примирительно обронила она. – Если ты расскажешь мне…
