Она круто повернулась и, глухо топая, покинула шатровый покой.
– Зачем ты так? – с естественным упреком обернулась принцесса к мужу. – Ты посмотри, она даже ходит-то с трудом. А сколько забот на себя приняла?
– Да столько, сколько хотела, никто ее не принуждал. А что касается бытовых перегрузок, то в последнее время я что-то не замечал, чтобы она слишком уж себя утруждала. С Ю-ю все больше мы с Кихом да Флейжем занимаемся, Фирюзушку все кому не лень балуют, этот оголец Харров у Ардиньки с рук не сходит. А Паянна твоя исключительно командует да вот теперь еще приноровилась на материк летать, тут она пока каждый чулан в замке не облазает, не угомонится. Впрочем, это как раз меня устраивает, и на берег с сервами я ее для того же отправил – с глаз подальше.
– Скажи, чем она тебе не угодила?
– Да вот ей-богу, не знаю! Только голос ее трубный прямо-таки слышать не могу. Все эти «анбары», «шустрики умельственные», «ыкзымпляры»… Как будто нарочно выдрючивается, чтобы серость свою продемонстрировать. С души воротит…
– Тоже, заметь, словесный оборот, не вполне приличествующий благородному эрлу. Можешь считать, что мои аристократические уши особой разницы между вами не отмечают.
– Понял. Уши королевских кровей, которые не видят разницы…
– Вот именно. – Она с царственным равнодушием пропустила едкие оттенки в интонациях мужа. – Поэтому лечу следом за Паянной, чтобы извиниться за тебя, и делаю это в последний раз, предупреждаю! Кстати, в знак примирения можешь взять ее с собой вечером к Алэлу.
– А вот это – ни за какие коврижки. Можешь сама миловаться со своей Бабарихой.
– Миловаться… заразился.
Она, не дожидаясь ответной реплики мужа, выпорхнула из дома, но «кухонной воеводихи» на голубом лугу уже не было; годы – годами, но сгоряча она порой могла развить такую прыть, что и дружина едва за ней поспевала.
Куда может податься обиженный человек? К морю, естественно. Детишек на колокольчиковом лугу не видно, значит взяла их с собой. Мона Сэниа взлетела над каменистым спуском и едва не столкнулась в воздухе с Гуен, которая отпрянула с мерзким хохотом – разозлилась. Паянна действительно спускалась по неровным камням, которые, выступая из земли, создавали подобие лестницы; плешины осыпей и обрубки корней делали этот путь малопригодным даже для тренированных ног. Но Паянна, как видно, в сердцах пренебрегла услужливостью дружинников, без хлопот доставлявших ее куда только ее душа пожелает, и теперь, кряхтя, перебиралась боком с камня на камень, напоминая гигантского черного краба. Ю-ю и Фирюза, зажатые, как поросята, у нее под мышками, дрыгали ногами и похрюкивали то ли от страха, то ли от восторга.
Непременные сопровождающие, Пы и Флейж, зорко наблюдали за происходящим с вершины лестницы и от ее подножия. Принцесса знала, что в неусыпности стражи она может не сомневаться. Три пары глаз, не меньше (если считать и сову) – так будет всегда.
Она спустилась, легким взмахом руки показывая, что караул свободен. Подхватила обидчивую Фирюзу (возьмешь первым сына – разревется).
– Слушай, Паянна, а почему бы тебе не побывать вечерком у Алэла? Посмотришь, как тут, на островах, простые люди живут…
– Простые! Сказанула. Это король-то – простой?
– А здесь короли живут, как все.
– Дерьмовый-то королек, стало быть, коль прибытку у него недостает жить по-княжески. – Она углядела вогнутый, как седло, камень, с облегчением присела.
– Лроногирэхихауд Милосердный, между прочим, тоже не любит роскоши, – заметила как бы вскользь принцесса, предоставляя младшему поколению заканчивать спуск самостоятельно, благо плюхнуться они могли только в воду, в которой уже научились себя чувствовать свободно, как два лягушонка.
– Ну-у-у! Супоставила. То – мудрый князь, всем бывшим не чета. Евоная простота – от строгости душевной.
– Ну, что касается мудрости, то Алэл ему вряд ли уступит, а к тому же он еще и чародей, не чета вашим сибилло.
– Во-во, потому и брезгую. Уж на что наш-то княжий ведун никудышный, а как вперится очи в очи – точно вилкой в душе ковыряет. Не любо мне такое.
Мона Сэниа пожала плечами – вот уже чего-чего, а робости или неловкости она перед магами и колдунами никогда не испытывала.
– Тебе-то что, княжна. – Паянна прихватила край своей необъятной юбки и шумно в него высморкалась. – Ты живу воду пила, так что, покудова у тебя в крови хоть макова росинка от той воды имеется, тебе колдовства сторожиться нечего. Тебя никое чернокнижное стерво не проймет.
