С
Большая желтая лампа будто плыла в комнатной полутьме, рассеивая иглы света на углы чертежного стола, зажигая кнопки.
Федор любил только настольный свет. Он считал, что полный свет отвлекает. С некоторых пор он стал говорить Кате:
— Уйди. Ты мне мешаешь.
На ее вопрос «Почему, ведь я тихо сижу рядом», сконфуженно объяснял:
— Ты меня отвлекаешь. Сидишь рядом, и я думаю о тебе, а не о работе. Жаль, что у меня только одна комната.
Катя в таких случаях поднимается и уходит на кухню и, чтобы не заплакать от обиды, снова перемывает посуду, или долго смотрится в зеркало, придумывая себе новые прически, или просто тупо глядит в окно.
Сегодня Федор к ней был особенно невнимателен. Он пришел с завода шумный, веселый, сбросил пальто, шапку прямо в прихожей и, махнув рукой на Катины слова: «Котлеты остынут», сразу же сел за свой широкий рабочий стол, достал из футляров чертежи.
Катя полулежала в кресле и читала скучную местную газету, изредка наблюдая за Федей и слушая его бормотание.
На этажерке в углу строчил, как кузнечик, пузатый самодовольный будильник, а рядом чугунная статуэтка балерины, раскинув руки, как черная птичка, безнадежно старалась взлететь.
— Понимаешь, к нам на завод приехала из Тагила делегация… И надо кое-что посмотреть, продумать. В мартеновском цехе шум… Надо подготовиться.
Все это он говорил, не оборачиваясь к ней, говорил как бы самому себе.
Она согласно кивала: «Понимаю, понимаю» — и ждала, что он вовлечет ее в разговор и расскажет подробно, что это у них в цехе за шум и почему он сегодня как одержимый. Катя, конечно, понимала, что делегации приезжают не каждый день, что у них соревнование, и Федору нужно что-то вспомнить, уточнить, подготовиться…
Но Федор читал чертежи, чертил что-то под линейку, сверял цифры, карандаш ломался, он брал другой и, казалось, совсем не замечал ее.
— Почему ты не спишь?
Катя засмеялась, взглянув на будильник: девять вечера.
За окнами мела поземка; ветер хлопал форточкой; натужно фырча моторами, шли машины, и цепи на скатах гулко били землю. Яркие полосы света от фар нащупывали дорогу, и в лучах сыпался и кружился желтый снег. Федор, чем-то недовольный, откинулся на стуле, затормошил пятерней волосы. Это опять сломался карандаш. Или он опять ищет какую-нибудь бумажку.
Крупный и лобастый, он почти загораживал собой стол, тень от него, размашистая и лохматая, на пол-стены закрывала васнецовских трех богатырей, а заодно и балерину, готовую взлететь. Стараясь не шелестеть газетой, Катя уже несколько раз перечитывала заголовки и информации о том, что селу нужно больше отличной техники, что весна не ждет и необходимо заранее подготовиться к весеннему севу, что на особо важной стройке готовят к пуску новую мощную электросталеплавильную печь, а работы по устройству автоматической сигнализации затянулись и медлить больше нельзя. В Конго опять неспокойно, и не поймешь все хитросплетения, будто набросились серые волки на Красную Шапочку. На Кубе Фидель Кастро вновь разоблачает происки Америки, проводит закон о всеобщей грамотности.
Но все это там, за окном, за городом, за степью, горами, морями — в большом мире, а здесь ее, Катин, Федор, еще не муж, — ее любимый человек. Он тоже неспокоен, варит сталь, встревожен — ведь приехала ка-какая-то делегация к ним на завод… Вот бы все миллионы безработных на земном шаре устроить на работу по заводам в нашей стране!
