— За один сядем? — спросила женщина у «дочери».
— Разве не будет эффектно, если мы встретимся в финале? — с глубокой надеждой на «да» ответила Элиза.
— Ты права, — покивала головой «мама». — Это моя дочь, — стала рассказывать она, отойдя в небольшую толпу из приезжих и жителей, а те в ответ ехидно улыбались.
— Прелестная, — сказал один усатый мужчина, глядя на Элизу, стоящую у стола, и попивая арманьяк. — Я буду играть с ней, — выдвинулся в сторону девушки. — Здравствуй, солнце, — взял её руку и поцеловал.
— Вы со мной играть будете?
— Так точно, — присел, а с ним и она. — Давно шахматами интересуетесь? — порой дёргал своими усами в разные стороны.
— С тринадцати лет, — всё время смотрела на «маму» и просто ждала.
— Замечательно, — пялил на неё.
— Лукас, — женщина разговаривала с собакой, вившейся у её ног. — Чего ты хочешь?
— На вид вам лет восемнадцать, — «сделал комплимент» девушке.
— Только не пейте этот напиток, — настороженно сказала Элиза мужчине.
— Булочку? — «мама» опустилась на один уровень с собакой, раззявившей рот и высунувшей язык.
— А то завтра вы и меня, и себя с трудом вспомните, — ответила она, резко став из-за стола и понёсшись к матери.
Я выбегаю с курткой на плечах и школьным портфелем в руке, огибаю улицу за улицей, стряхивая с лица капли слёз, сажусь на первый же знакомый мне транспорт, чтобы не опоздать на «семейный ужин», оплачиваю проезд и просто еду как можно дальше отсюда.
Вечерний город кажется уже не таким и живым, а все усмешки вне автобуса вовсе не слышатся. Он, еле-еле наполненный людьми, ехал по кочкам и лишний раз напоминал мне о том, что в школе нам так и не рассказали, куда уходят налоги, если не на животных, инвалидов и дороги. Но зато нам предлагали читать глупую литературу, никак не совпадающую с нашим временем, но дающую понять, чем жили люди раньше: как рождались, в кого влюблялись и зачем умирали — постоянное напоминание о неминуемой кончине и существующем времени, потраченном на чтение страниц в двадцатилетней оболочке.
Примкнув к окну с портфелем в обнимку и чувствуя под собой треск, я ждала конечной остановки, на которой мне пора выходить, а затем вовсе заснула.
— Девушка! — меня потрясли за плечо. — Вставайте, — я, вскочив, мигом выбежала из автобуса. — Вырастили наркоманов, — покрутив голой, выдвинулся в свою кабину водитель.
Воздуха не хватало, мои лёгкие не могли полноценно дышать, а сердце колотилось так, будто я выбежала не из автобуса, а из горящего дома.
Сзади послышался звук ускользающих колёс, а я села на тротуар в окружении жилых домов и считала стоящие машины, чей цвет не могла разглядеть: пара чёрных, семь тёмных и одна серая. «Как же тускло», — подумала я, наконец насытив свою кровь кислородом. Недолго думая, я схватила ручку своего рюкзака и понеслась домой, дабы снова услышать мамины расспросы о том, где я была и почему я в новой форме, неподходящей мне по размеру.
Сотни мыслей пролетали тогда у меня в голове — ни одной хорошей и только пара о вкусной домашней еде, ведь я так и не приняла торт внутрь: «может, «повторить чей-то успех», звучавшее от Вильгельма, было лишь якорем, а не предназначением; может, он не так сильно желал этого, сколько мысль о возможном случившемся оставила бы его здесь; а может, он хотел, чтобы люди перестали видеть в нём инвалида?»
Если бы в тот день я не потеряла его, он, вероятно, дал бы мне силы идти дальше, хотя сам всегда говорил, что я «позволяю ему чувствовать себя снова девятилетним», но я так и не сказала Вильгельму о том, что он «заставляет меня чувствовать себя живой».
Провернув ключи в дверном проёме и зайдя внутрь, меня встретила наша кошка, тёршаяся о мои широкие брюки, а затем и мама:
— Где ты была? — спросила, выглядывая из кухни.
— Бег, — покашляла я.
— А форма? — насторожилась она.
— Свою я порвала — дали новою, — сдерживая слёзы и снимая грязную от луж обувь, ответила я.
— Порвала? — испугалась мама.
— Да, — снимала куртку, — такая глупость, — наигранно посмеялась.
— Ты упала?
— Да, — повесила на вешалку.
— У тебя всё в порядке?
— Всё хорошо, мам, — не так уж и уверенно ответила я. — Мне нужно в ванную, чтобы смыть с себя всё.
— Аккуратнее Элиза: я беспокоюсь, — ушла обратно к себе, пока я с горем пополам поднималась по лестнице.
Говорят, что все проблемы решаемы, но моя голова, в то момент забитая сплошными неудачами, кричала мне, что всему пришёл конец: и долгой подстроенная дружбе, и отношениям с отцом, державшимся на волоске, и школьной шаблонной жизни. Тогда, пройдя по недлинной коридору, заглянув в комнату Арнольда, сидящего в отцовских наушниках и слушавшего его любимые песни на плеере, я прошла чуть дальше и очутилась в злополучной ванной, которую крепко закрыла на замок.
