Но какими бы надежными ни выглядели сведения о деловых качествах Уимисса, это не могло изменить их яростных возражений против того, чтобы дочка Джима выходила за него замуж. Помимо всей той чепухи, которую он городил, было еще и дознание. Они понимали, что их аргументы слабы и неразумны, однако до такой степени были преданы памяти Джима, что разумность отступала перед простой истиной: этот человек Джиму точно не понравился бы. Поодиночке и группами они являлись на Итон-террас в безопасное время – сразу после завтрака – и пытались урезонить Люси, совершенно забывая, что урезонить тех, кто влюблен, невозможно. Им не хватало мудрости мисс Энтуисл, потому что, стараясь объяснить, почему этот человек ей не годится, они только побуждали ее еще сильнее за него цепляться. К любовной страсти добавилась страсть защитить, собой прикрыть его от них. Но при этом, где-то в глубине души, при всем своем удивлении и негодовании, она веселилась, потому что действительно было забавно сравнивать поверхностные суждения этих умников с тем, что знала лишь одна она: ее возлюбленный – просто хороший человек.
Люси посмеивалась про себя и была счастлива. Каким-то чудом она обрела не только возлюбленного, которого могла обожать, не только ведущего, за которым могла следовать, не только учителя, на которого могла смотреть снизу вверх, не только страдальца, раны которого без нее не смогли бы затянуться, но еще и мать, няню и товарища по играм. Несмотря на то что он был намного старше и так необычайно мудр, он оставался ее ровесником – а порой даже казался младше, настолько детскими бывали его рассуждения и шутки. Всю свою жизнь она сидела, образно говоря, выпрямив спину, и до появления на сцене Уимисса даже не подозревала, как это чудесно – расслабиться. Всякие нелепицы отца восхищали, это правда, но это должны были быть особенные нелепицы, не из той породы, которым подходил бы эпитет «чистейшие». При Уимиссе она могла сказать любую нелепицу, которая приходила ей в голову, что чистейшую, что какую-то иную. Он с удовольствием смеялся над любой. А ей нравилось его смешить. Они смеялись вместе. Эти люди, старые и молодые, просто не понимали, что такое игра, и пытались разлучить ее с ним, но они могли сколько угодно колотиться в дверь, за которой сидели, слушая и удивляясь их попыткам, Люси и Эверард.
– Как же они стараются нас разлучить, – сказала она однажды, сидя, как всегда, в надежном кольце его рук и положив голову ему на грудь.
– То, что едино, разделить нельзя, – заметил, успокаивая ее, Уимисс.
Она захотела повторить им эту фразу в следующий раз, когда они, по новому обыкновению, явились после завтрака, чтобы доказать, насколько тщетны их попытки, но лишь узнала, что они каким-то образом вычисляли, что из сказанного ею принадлежало Эверарду, а что – ей самой, и, полные предубеждений, отказывались слушать и слышать.
– Ах, Люси, ну что ты говоришь! Чистейшей воды Уимисс! – твердили они. – Ради бога, скажи что-нибудь от себя!
На Рождество у Уимисса произошла стычка с мисс Энтуисл, которая, с тех пор как ей сообщили о помолвке, вела себя тише воды, ниже травы, и потому стала ему даже нравиться. Похоже, она признала свою роль – роль необязательного вставного номера в шоу, и приняла ее без возражений. Больше никаких вопросов и сложностей. Оставляла их с Люси наедине на Итон-террас, и хотя вынуждена была сопровождать их на прогулках и выездах, держалась так незаметно, что он даже забывал о ее присутствии. Но когда он в середине декабря сообщил, что всегда проводит Рождество в «Ивах», и осведомился, в какой день они с Люси предпочитают к нему приехать – в Сочельник или днем раньше, она вдруг, к большому его изумлению, уперлась и заявила, что это очень мило – пригласить их, но они намеревались провести Рождество здесь.
– Я надеялась, что вы к нам присоединитесь, – сказала она. – Вам обязательно туда ехать?
– Но… – начал не поверивший своим ушам Уимисс.
Однако было совершенно ясно, что в «Ивы» мисс Энтуисл не поедет, а значит, не поедет и Люси. Ничто не могло поколебать решимость тетушки. На нее снова – и на этот раз в худшем варианте, поскольку она испортила ему Рождество, – снизошло упрямство, вроде того, из-за которого она выдернула Люси из маленького уютного домика в Корнуолле, где они так хорошо устроились, и перевезла ее в Лондон. Она так неприметно вела себя в последнее время, что он уже и позабыл, что под этой тихой внешностью скрывается стальное упрямство. Он был шокирован, когда это упрямейшее из упрямых существ посмело нарушить его планы. Просто поверить в это не мог. Поверить не мог, что его желание не может быть осуществлено только потому, что какая-то старая дева сказала «нет». Это что же получается: притча о валаамовой ослице, только наоборот? Ангелу приходится подчиниться ослице? Он положительно отказывался в это поверить.
