Наконец-то убрав с глаз мокрые волосы, она поискала звонок, дотянулась, изо всех сил принялась звонить. То, что она сделала, ужасно. Она должна попасть внутрь, Бог с ней, с горничной, она должна бежать к Эверарду. Что он подумал? Он ищет ее повсюду. Он ужасно расстроится. Почему горничная не открывает? Она, что, опять переодевается? Нет, она подавала ленч уже в черном платье, так почему она сказала, что переодевалась?
Она все жала и жала на звонок, используя всю его электрическую энергию, как использовал ее перед этим Уимисс. Она была насквозь мокрой, ее чудесные волосы потемнели от воды и приклеились к голове.
Эверард, ну конечно, Эверард говорил так с ней только от страха – от страха и любви. Окно – он просто испугался, что она, пытаясь закрыть эту тяжелую раму, тоже поскользнется и… Ну да, ну да, как она могла не понять, что в момент опасности, чудовищного волнения из-за любимого существа, бывает, кричат, бывает, вот так командуют. Это потому, что он так
Наконец она услышала чьи-то шаги, отпустила звонок и обхватила себя руками, чтобы с максимально возможным достоинством встретить недоумевающий взгляд горничной, хотя прекрасно понимала, что похожа сейчас на мокрую кошку; шаги приближались, становились все тяжелее, и на пороге, погремев засовами, возник сам Уимисс.
– Ох, Эверард! – бросилась к нему Люси, на которую напоследок обрушился новый дождевой заряд. – Как хорошо, что это ты… Прости, прости…
И умолкла, потому что увидела его лицо.
Он наклонился задвинуть последний засов.
– Не сердись, Эверард, дорогой, – прошептала она, положив руку на его склоненное плечо.
Покончив с засовом Уимисс выпрямился и, взяв ее за руку, снял ее со своего плеча.
– Ты намочила мой сюртук, – сказал он, прошагал к двери библиотеки и закрыл ее за собой.
На какое-то мгновение она застыла там, где он ее оставил, силясь собрать свои вдребезги разбитые чувства, а затем пошла следом. Пусть она мокрая, пусть с нее капает, пусть она похожа на пугало с прилипшими к голове волосами в насквозь промокшем платье, но она должна сразу разрешить это недопонимание, объяснить, что она всего лишь хотела помочь с окном, объяснить, что она подумала, что он сказал ей эти ужасные слова, а на самом деле он всего лишь за нее испугался, объяснить ему, какая она глупая, глупая, глупая, что не сразу поняла ход его мысли, попросить прощения, попросить быть с ней терпеливой, помочь ей, потому что она так его любит – и да, она знает, как сильно он любит ее…
Люси спешила через холл, вся в тревожном раскаянии, тоске и любви, но, когда она добралась до двери и повернула ручку, та была заперта.
Он закрылся от нее.
Рука медленно соскользнула с дверной ручки. Она стояла тихо-тихо. Как он мог… Теперь она знала, что это он закрыл входную дверь, когда она стояла там, под дождем. Как он мог? Тело ее было неподвижно, но мозг разрывался от вопросов. Почему? Почему? Это не может быть Эверард. Кто этот человек – безжалостный, жестокий? Не Эверард. Не ее возлюбленный. Где он? Где ее возлюбленный и супруг? Почему не придет, не позаботится о ней, почему позволяет этому чужаку ее пугать?
Она услышала, как передвинули в библиотеке кресло, как заскрипела кожа под тяжестью Уимисса, как зашуршали газетные страницы. То есть он сел почитать газету, в то время как его жена, его любовь – разве он не твердил ей все время, что она – его маленькая любовь? – стоит под закрытой дверью и сердце у нее рвется на кусочки. Почему? Ведь Эверард – она и Эверард, они понимали друг друга, они смеялись, болтали чепуху, были друзьями…
На мгновение она почувствовала потребность закричать что есть мочи, колотиться в дверь, и неважно, кто услышит, неважно, что весь дом сбежится и увидит ее неприкрытое горе, но ее остановило вдруг снизошедшее на нее новое понимание, новая мудрость. Эта мудрость заставила ее сердце утихнуть, мудрость, о которой она не подозревала и которая ей раньше не была нужна, эта мудрость заставила ее молчать. Любой ценой надо сделать так, чтобы она не повторяла его действия, любой ценой надо сделать так, чтобы у таких действий не было отголоска. Если Эверард таков – пусть будет, но только сам по себе. Она подождет. Она будет сидеть тихо, пока у него это не кончится. Разве только… Нет, он не может быть таким, это не правда, что он ее не любит. Но если он любит ее, как мог он, как мог…
Она прислонилась лбом к двери и тихо заплакала. А потом, испугавшись, что не выдержит и разразится громкими, некрасивыми рыданиями, повернулась и пошла наверх.
Но куда идти? Где во всем этом доме может она найти убежище, успокоиться? Единственный, кто мог бы рассказать ей хоть что-то, объяснить, единственный, кто
