Люси поспешила вверх по лестнице, теперь ей казалось, что та самая комната в доме, которой она пугалась больше всего, единственная может дать ей надежду на покой. О, она больше не боится. Все, все пыталось ее запугать, но она не станет бояться. По той или иной причине все пыталось сегодня ее сломить, лишить присутствия духа. Но она не собирается сдаваться.
Поднимаясь, она отбрасывала с лица мокрые волосы, а они все лезли и лезли на глаза, и из-за этого она спотыкалась. Вера поможет ей. Вера никогда не сдавалась. Пятнадцать лет Вера отказывалась сдаться, пока… Если б не этот несчастный случай! А ведь за это время случалось множество вот таких, как сегодня, дней, когда выл ветер, когда Вера сидела у себя в комнате, а Эверард – у себя, возможно, запершись, и все же Вера выстояла, не позволила себя сломить. Люси задыхалась, поднимаясь, хватала ртом воздух – сами мысли, казалось, пульсировали, задыхались, – Вера жила здесь зимы, годы, и по-прежнему была бы здесь, если бы… О, если бы только Вера не умерла! Если бы Вера не умирала! Но ее разум жив, он живет в этой комнате, в малейших вещичках, предметах…
Люси преодолела последние ступеньки, распахнула дверь в гостиную и стояла, задыхаясь на пороге, как перед этим стояла Лиззи, прижав к груди руку.
На этот раз все было в порядке. Окно закрыто, писчая бумага собрана и аккуратно лежит на письменном столе, лужи вытерты, в камине горит огонь, перед ним сушатся подушки. И Лиззи тоже была здесь, она стояла на коленях перед камином и раздувала пламя, так яростно, что не слышала, как открылась дверь, тем более что ветер и дождь по-прежнему стучали в окно. И когда она поднялась и увидела на пороге странную фигуру, с мокрыми волосами, фигуру, словно олицетворявшую собою дурную погоду и дурное обращение, она завопила:
– Батюшки!
Чем выдала свое происхождение и воспитание.
Утром она помогала заносить багаж, так что уже видела свою госпожу и знала, как та выглядит в сухом варианте. И она представить себе не могла, что эта разряженная дамочка на самом деле такая мелкая. Лиззи не раз видела, во что превращаются мокрые длинношерстные собаки и мокрые кошки, и все равно каждый раз это зрелище ее поражало, ей всегда казалось, что из них как будто что-то вынули, их необходимо чем-то набить, наполнить, чтобы они вернулись к нормальным размерам. Так и ее хозяйка – казалось, что из нее тоже что-то вынули, вот почему Лиззи, замерев с воздетой кочергой, воскликнула «Батюшки!».
А потом, поняв, что эта вымокшая насквозь фигура может простудиться и умереть, она бросила кочергу и кинулась к Люси, от волнения обращаясь к ней не как служанка к госпоже, а как девушка к девушке: «Господи, вы же насквозь промокли! Быстро к огню, сей момент снимайте все, а то, а то…» Лиззи подтащила Люси к огню – та молчала и не сопротивлялась – и принялась стаскивать с нее одежду, чулки и туфли, приговаривая: «Бедняжка, бедняжка», и старалась, чтобы хозяйка не заметила, что она видит ее слезы. Затем схватила шерстяное покрывало, которое лежало на софе, крепко укутала им Люси, усадила ее в кресло поближе к огню и, все еще говоря так, как говорят между собой простые девушки, повторяла: «Сидите здесь и не двигайтесь, сидите, пока я принесу сухое, сидите, это не долго, вернусь через минуту, обещайте, что вы не…» И поспешила к двери, только там вспомнив о манерах, повернулась, произнесла «мэм» и исчезла.
Она отсутствовала куда больше минуты. Пять минут, десять минут, а Лиззи все еще оставалась в спальне, лихорадочно распаковывая и просматривая вещи Люси, пытаясь понять, что к чему, и собрать, во что ей одеться.
Люси, завернутая в покрывало Веры, послушно сидела у камина. Остальная часть комнаты скрывалась во мраке, и Люси не видела ни окна, ни дождя за окном, да она и не оборачивалась. Она неотрывно смотрела в приветливо полыхавший огонь. Какая Лиззи добрая. И как успокаивает доброта. Это то, что она понимала, для нее это было нормально и естественно, рядом с добротой и она чувствовала себя нормально и естественно. Лиззи так энергично растирала ее, что кожа сейчас слегка саднила. Волосы стояли дыбом, потому что Лиззи и голову ей растерла своим фартуком, справедливо рассудив, что, когда требуется неотложная помощь, не до приличий. И, все более и более согреваясь, Люси начала испытывать облегчение, которое испытал бы любой, сбросив мокрую и холодную одежду, ее мысли постепенно успокаивались, она перестала задавать себе болезненные вопросы, разум ее утих, и заговорило сердце.
