Миша отвернулся от окна, шагнул ко мне и, присев на корточки, провел ладонью по листкам.
- Это все... Очень неприятно.
- Что именно? Я тебя не понимаю.
- Тут письма про меня. Много писем о том, что... Что она сделала. Того менеджера, который нашел меня, прислал ее тогдашний любовник... Представитель фирмы-промоутера в Европе. И мой первый контракт... Её рук дело. Её связи. Её... Черт, что за дерьмо!
Он швырнул листок и, вскочив на ноги, снова отвернулся.
- Правильно, - заключил с горечью и зло. - Я же был середняком среди любителей. Без нее никто бы не обратил на меня внимание.
- Миша... Свою карьеру ты строил сам. Сейчас ты - лучший. Никто бы не стал в тебя вкладывать столько денег, кем бы ни была твоя мама, если бы не разглядел в тебе потенциал. Эти люди - профессионалы. Как и ты теперь.
- Да, наверное, ты права.
- Не зачем растраиваться, - я поднялась и, подойдя к Мише, положила руки на его плечи. - Не переживай.
- Не буду, - после короткого молчания он вздохнул и, повернув голову, губам коснулся моих пальцев. Я в ответ чуть сжала его крепкое плечо.
- Ничего не изменилось. Ты там, где должен быть.
- Не надо было читать эти письма, - вздохнул Миша.
- Согласна. Их писали не тебе.
- Я лучше уберу это все.
- Я тебе помогу.
Когда я складывала письма в секретер, Миша протянул мне фотокарточку.
- Вот. Нашел ее.
Я осторожно коснулась шерховатой поверхности фотографии. Она не была черно-белой, а какой-то желтоватой или даже зеленоватой, но это не имело значения. Вместо руин я видела теперь широкую лестницу и мощные колонны, раскрепованный, изящный фронтон над ними, веранду в тени деревьев, склоняющихся к длинным, до самого потолка, окнам. И жизнь теней за их стеклами.
- Оно огромное, - прошептала я, и, убрав карточку, поспешила к окну. Отодвинула штору едва ли не рывком - так мне не терпелось теперь увидеть останки некогда. великолепного здания. - Миша, а вон те куски - это колонны?
- Похоже на то, - Белоозеров встал рядом со мной, придерживая шторы.
- А этот? - ткнула я пальцем в стекло.
- Не знаю, - Миша жил своими проблемами, и моего энтузиазма не разделил.
- С ума сойти. А вот эти окна - зал? Там, наверное, устраивали балы.
- А теперь растут яблони.
- А теперь... - я опустила карточку, не договорив.
Что разрушило это мощное с виду здание? Пожар во время революции, в котором едва не погибли хозяева? Бомбежки в сорок первом? Жители соседнего посёлка, кирпичами поместья закладывающие дыры собственных домов? Ядро экскаватора, когда землю выкупили под поселок?
И от былой красоты остались лишь руины.
Так жаль.
Как часто я слышала эти слова.
- Вера, - Миша протянул мне мобильный. - Бабушка звонит.
Я вздрогнула и растерянно посмотрела на свой телефон в его руке. Даже не вспомнила, что зашла сюда с мобильным.
- Ты в порядке? - спросил Миша.
- Да, - рассеянно ответила я.
Ничего не поделаешь - все мы живем на руинах, которые тоже когда-то были крепкими, красивыми зданиями. И кто виноват, что о былой красоте, жизни и счастье могут напоминать одни осколки?
- Да, Маргарита Васильевна?
- Мне долго тебя ждать?
- Уже еду!
Мне захотелось поскорее сбежать отсюда.
- Мне кажется, ты расстроилась раньше времени, - мы сидели у кабинета лечащего врача Маргариты Васильевны и ждали приема. Результатов на руках у меня не было - до их оглашения данные передавались только лечащему врачу.
- Вовсе нет - коротко ответила я.
- Как скажешь, - княжна пожала плечами. - Но все равно ты выглядишь слишком грустной.
- Мне не дает покоя один вопрос.
- Слушаю тебя, Вера.
- Почему вы не снесете руины? - спросила я. - Они, если быть честной, выглядят ужасно.
Княжна вздохнула.
- Это сложный вопрос, Вера. Я не застала дом, где жила моя мать, но я много слышала о нем. Все мое детство прошло в мечтах о возвращении в поместье. Мне хотелось балов, свечей, прогулок по веранде под лунным светом. Я чувствовала, что тот мир, где мы жили, был нам чужим. Враждебным. Впрочем, через некоторое время он стал таким для всех.
Княгиня кивнула сама себе и, помолчав, заключила:
- Это очень хорошо, когда есть дом. Свое гнездо, в которое стремишься вернуться. Там я чувствую связь - с матерью, бабушкой, с самой землей. Пара дней вдали от дома - мне будто становится хуже.
Она грустно улыбнулась.
- Раньше я не была такой сентиментальной. Наверное, с возрастом меня потянуло к корням.
- А я продала квартиру своих родителей... - зачем-то сказала я.
Маргарита Васильевна помолчала, раздумывая, а потом ответила с некоторой тоской в голосе.
- Мама мне говорила, что память - это хрустальный шар, и у каждого под колпаком то, чем он больше всего дорожит. Для меня это внуки, родная земля, воспоминания о муже. Ты, к слову, купила мне книгу для дневника?
- Да, как вы просили. Она в машине.
- Хорошо... Я тебя озадачила? Думаешь теперь, что в твоем шаре?
Я кивнула, но не ответила. Потому что поняла - в моем шаре были только памятники на могилах. И как я могла пустить кого-то дорогого мне в этот шарик теперь, не боясь, что вскоре его тоже накроет мраморная плита?
Может, я слишком долго жила в чужих трагедиях, пытаясь забыть о своих?