Вера, Надежда, Виктория – мать, дочь и внучка. По-мужски решительные и при этом – невероятно женственные. Врач, бизнесвумен, студентка – вокруг них всегда собираются самые достойные, самые порядочные и преданные люди. Иногда – чтобы разделить радость. Иногда – чтобы помочь в трудную минуту. Вот и сейчас, когда им угрожает нешуточная опасность, их друзья не задумываясь принимают вызов и вступают в игру – опасную и жестокую. Эти три женщины – из тех, ради кого мужчины рискуют собой не задумываясь. Рискуют во имя веры надежды и – любви.
Автор выражает глубокую благодарность Нелле Наумовне Лавентман, доктору и человеку.
Меня всегда мучает пустой лист бумаги. Так много хочется сказать, а… страшно, что ли.
Да, наверное, страшно. Потому что уже не раз утыкалась в пренеприятнейшее обстоятельство. Вроде бы захватывающая история. Живу ею несколько дней, а то и недель – спать не могу, все обдумываю, что за чем идет и кто кого любит. Уже вижу нарядную книжку в руках моих сограждан, так же, как и я, не теряющих в метро время даром. Более того, вижу восторженные рецензии в прессе, Букеровскую или, в крайнем случае, Антибукеровскую премию. Гонорар уже пересчитываю мысленно, в каждый пересчет изрядно увеличивая его сумму. Но…
Изложенная на бумаге, моя история, как правило, оказывалась весьма посредственным чтивом. Похоже, в такой интерпретации она захватывала только меня. Несколько утешает, что я еще не волшебница, а, как говорилось в одной сказке, только учусь. Однако все равно чертовски обидно. И страшно предпринимать новые попытки.
Впрочем, еще обиднее будет не написать эту главу. Она ведь – не только рассказ о моей Бабуле. И даже не только возможное начало будущей замечательной книги («будущей замечательной писательницы» – с упором на «будущей» непременно добавит мой друг и соратник Борька Савченко). Не написанный пока текст – это еще и курсач на журфаке. Или, переводя с русского на русский, курсовая работа на журналистском факультете, который я, даст бог, через год закончу.
Всё.
Беру себя в руки, выключаю Интернет – я сапожки рассматривала. Миленькие такие, бежевые, с темно-коричневой отделкой. Ценой, наверное, в половину гонорара из моей мечты. Борька бы оборжался, если б узнал. Ему почему-то всегда смешно, когда я прицеливаюсь к тому, что в принципе не могу приобрести. И что здесь смешного? А как же люди в музеи ходят? И большинство ведь не планируют ничего оттуда спереть. Просто ходят и смотрят. Получают удовольствие.
Вот и я получаю удовольствие, в реале и виртуале посещая бутики. Даже если не собираюсь покупать себе все эти штучки.
Суперсапожки уплыли в туман Всемирной паутины, а я, открыв страницу текстового редактора, тупо уставилась на пустой экран.
Эх, была не была! Я подняла обе руки над компом, как вдохновенный пианист над роялем, и быстро («Как дятел», – сказал бы Борька) застучала двумя пальцами по клавиатуре.
«Бабуля неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы».
…Черт, какая она тогда была Бабуля? Ей было максимум на пару лет больше, чем мне сейчас. Аккуратнее надо быть. Препод по практике рекламы, Ефим Аркадьевич Береславский, тот еще змей. Обрызгает ядом – мало не покажется. И действительно, смешно, чувство юмора, пусть и черноватого, у него явно в наличии, поржать над его «разбором полетов», то бишь студенческих опусов, всегда прикольно. Но я бы не хотела, чтобы ржали конкретно над моими опусами. Тем более – про мою Бабулю.
Итак, начнем заново.
«Верочка неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы. Неторопливо – потому что времени до начала дежурства оставалось прилично. И еще потому, что такая погода – не жарко, не холодно и почти без ветра – стоит здесь недолго. Ну, может, месяца полтора.
Все прочее время и погода тоже прочая.
Зимой – убиться можно от едкого, душащего мороза. Дополнительно обидно, что мороз – есть, а снега – почти нет. Даже на лыжах не прокатиться. Потому что сушь вокруг.
Летом, соответственно, такая же удушающая жара.
А вместо отсутствующих осадков – гадский ветер, даже без всяких наполнителей хлестко бьющий в лицо. Его так и называют –
Но сейчас – ни ветра, ни жары, ни холода. А если добавить к этому любимую работу, о которой мечтала, сколько себя помнила…
Вера аж заулыбалась, как Чеширский кот…»
Или не надо про Чеширского? Зачем я его воткнула? Не помню в деталях, что он там творил и как улыбался. Мне никогда не нравилась «Алиса в стране чудес». Я люблю более земные истории.
Однако убирать котяру почему-то не хотелось. Возможно, потому, что, по моим ощущениям, Чеширский кот улыбался, как бы это сказать, неконкретно и обобщенно. И Бабуля, направляясь в свою больницу тем утром, по моим ощущениям, улыбалась так же.
