Г о р ч а к о в. Тебе кажется, ты поступаешь благородно, но, если вдуматься, тебе деться некуда… И там ты будешь один! Ни одного близкого человека не будет рядом, но мне не жаль тебя, ты сам во всем виноват. (Почти спокойно, скрывая боль.) Я ничего пока не выиграл. И возможно, не выиграю ничего. Но может, перестану думать об этом каждую ночь и по-собачьи выть про себя… У меня нет к тебе доброты. Я не хочу тебя видеть.
С т а р о с е л ь с к и й. Вот поэтому и не стоит задерживаться… Ты не выиграл, я не выиграл, и никто!
Г о р ч а к о в. Ты, во всяком случае, не проиграл ничего.
Старосельский молчит. Во взгляде усмешка. Но ничего, кроме глубокой горечи, в этой усмешке нет.
Я пойду. Прощай.
С т а р о с е л ь с к и й. Прощай.
Горчаков направляется к выходу.
(Окликает негромко.) Игорь!
Горчаков остановился, чуть повернул голову.
Ладно! Ничего. Будь здоров.
Г о р ч а к о в уходит. Старосельский с сожалением глядит вслед. Словно приняв решение, поворачивается, оглядывает кабинет, идет к столу, собирает разбросанные телеграммы. Тихо появляется Ц ы р е н ж а п о в а. Он смотрит на нее. Вдруг понимает, что рад ее видеть, и улыбается, идет навстречу.
Не сердитесь, Елена Саввишна. Не думал я, что все нынче неладно так сложится…
Ц ы р е н ж а п о в а (с полуулыбкой. Тихо). Не надо. Человеку, который несколько часов общался с вашими сотрудниками… ему уже не следует ничего объяснять. (Улыбаясь.) Я пришла попрощаться. И мне уже ничего не нужно. (Ударяет по своей толстой сумке.) Здесь все есть. Все, чтобы сделать пять-шесть страничек. А больше мне и не дадут… Очень боялась, что не увижу вас вовсе и придется ехать на аэродром.
С т а р о с е л ь с к и й. Приехали бы?
Ц ы р е н ж а п о в а (без сомнения мотнула головой утвердительно и улыбнулась молниеносно). Только это противно: тащиться электричкой, вставать в пять утра… А я больше всего люблю спать долго-долго… Не нравится мне ваш взгляд. Мутный. Не знаю, что вы там обо мне думаете… Хочу сказать, уважаемый: я рада, что мы встретились. Если даже не увидимся никогда… Все равно рада! Мне все время казалось почему-то, останетесь.
С т а р о с е л ь с к и й. И мне казалось.
Вошли П л и н е р и С е к р е т а р ь. Плинер идет к окну.
С е к р е т а р ь (торжественна, строга). Коллектив собран.
С т а р о с е л ь с к и й (кивнул. И, поглядев вдруг на Цыренжапову, улыбнулся ей виновато). Подождите меня здесь. (Плинеру.) Идем, Саша.
П л и н е р (обернувшись, с холодком). Не пойду. Ты иди себе на здоровье. Я не пойду.
С т а р о с е л ь с к и й (глядя в глаза ему). Александр Матвеич, свяжитесь с Матаранкой, разберитесь, что происходит.
П л и н е р. Слушай, Старосельский, ты разве не понял, что я уже не работаю?
С т а р о с е л ь с к и й. С вами говорит не Старосельский, а начальник Главного управления снабжения министерства. Начальник главка просит вас остаться хотя бы до конца навигации. В самые ближайшие дни на мое место сюда приедет способный и толковый человек, и вы, Александр Матвеич, самым глубочайшим образом введете его в курс дела. А пока разберитесь, что там, в Матаранке. Я иду прощаться. Вернусь — доложите! (Быстрым, спокойным шагом уходит.)
Забрав со стола бумаги, уходит С е к р е т а р ь. Заложив руки за спину, Плинер с грустной иронией косится на Цыренжапову, словно спрашивая, что она думает.
Ц ы р е н ж а п о в а (сухо). Невезучая я. Не находите?
П л и н е р (помолчав. Вдруг сердито). Садитесь!
Она садится послушно у стола. Ждет, не понимая.
Он мне приказывает звонить в Матаранку, как будто я туда уже не звонил сто раз! (Пройдясь.) Достаньте блокнот!
Она достала. Похожа на школьницу. Пауза.
Пишите! (Говорит со страстью и почему-то зло очень.) Город наш — это город молодых, и живет в нем прекрасная молодежь, но самые интересные люди в нашем городе — это те, кому за пятьдесят. Почему вы не пишете? Что вы хотите?
