Б а б а ш к и н. Да, я подумал, из вас мог бы выйти неплохой ученый: у вас мозги набекрень. Все воспринимаете наоборот.
М а ш а (обиделась). А может, у вас мозги набекрень? Что я такого сделала? Я себя хорошо веду, ничего особенного не сделала, только не разрешила вам входить в мои комнаты. А в остальном у нас все как у людей.
Б а б а ш к и н (не сознавая этого, начинает сердиться). Ваши комнаты меня уже не интересуют, но то, что вы врезали в эту дверь огромный замок, вовсе комично. А теперь зовем друг друга на «вы». Глупейшая и нелепейшая форма обращения на молодежной стройке, но вы так хотели.
М а ш а (поражена). Я?
Б а б а ш к и н. Вы не могли перейти на «ты», хотя мы с вами обсуждали этот вопрос, и я был вынужден перейти на «вы», чтобы не унижать вас и поставить в равное положение.
М а ш а. Дуракам ничего не объяснишь, а умный всегда поймет. Мой отец всю жизнь звал маму на «ты», а мама отца всегда на «вы».
Б а б а ш к и н (внезапно успокоившись). Стоп! Переменим ритмы. Я сяду за стол, а вы принесете молоко. Мне нужно два тихих часа. А потом мы еще немного поговорим — и о том, что выкидываете в школе, и какую принцессу из себя строите.
М а ш а. Кто сказал про школу?
Б а б а ш к и н. Внизу сидит Римма Ивановна, вам придется с ней объясниться.
М а ш а (вспыхнула). Зачем она пришла? Она к вам пришла?
Б а б а ш к и н. Из-за вашего поведения пришла.
М а ш а. У нас взрослая школа, педагоги к родителям не ходят, а надо — вызывают на комсомольское бюро.
Б а б а ш к и н. Поговорите, пожалуйста, с ней.
М а ш а. Она мне надоела! Кто ей нужен в нашем доме? Кто? Опять начинаются штучки?!
Б а б а ш к и н (сухо, спокойно). Идите, спросите. Не смотрите на меня так пронзительно. И несите молоко, если хотите, сами придумали это молоко и приучили меня, так несите и давайте наконец создадим тишину!
М а ш а ушла. Через некоторое время она вернулась и молча поставила молоко на стол.
Поговорили с Риммой Ивановной?
М а ш а (спокойно). Да, я ей сказала, пусть она сматывается, ей здесь делать нечего.
Бабашкин поднялся, надевает пальто.
Куда собрались?
Бабашкин не отвечает.
Провожать не разрешаю. Слышите? Не разрешаю.
Б а б а ш к и н (зол до предела). Ну, спрашивать я не стану.
М а ш а. Не станете?
Б а б а ш к и н. Нет.
М а ш а. Тогда я не хочу быть женой!
Б а б а ш к и н ушел. Маша мечется по комнате, потом начинает яростно стучать в пол. Приходит П е т р. Маша отвернулась, включила магнитофон и села над ним, глядя в одну точку.
П е т р. Кому стучала?
М а ш а. Не тебе, представь, мужу.
П е т р. Ну, Марья, ну, купчиха! Что теперь скажет главный консультант — Инночка!
Пришла Г а л я.
Такому человеку нахамила, ногтя ее не стоишь!
Г а л я. А ну, Петька, пошел отсюда.
П е т р ушел. Галя выключила магнитофон. Маша отошла, легла на тахту. Галя села у нее в ногах.
Г а л я. Скажи, ревность? Да?
Маша молчит.
Ох, девушка, может, одна я тебя понимаю!
М а ш а. Уйди, заплачу.
Г а л я (ровным тоном медицинской сестры). Нормировщица Нюрка Евсеева вышла замуж, он такой куркуль, знаешь, из семьи частников, какой бы указ ни напечатали, всем недоволен, советскую власть ругает, а Евсеева, наоборот, из революционной семьи, всем довольна. Никакой жизни нет, до развода доходит. По всей ночи ссорятся из-за доверия правительству. Что у тебя случилось, скажи, посоветуемся, как подруги.
Маша молчит.
Не хочешь, не говори, но грубостью себя не унижай, мы женщины рабочие, нам развязность не идет. Перед трудностями не пасуй. Я моему Петьке тоже один раз по щекам надавала… Но вопрос — как! Вывела тихонько на улицу и врезала. А за что, даже не объяснила, вернулась в компанию, на лице улыбка. Сейчас, как правило, девчата умнее ребят, но Петька и Бабашкин — исключение.
М а ш а (грустно). Несравнимые величины.
