Ч е ш к о в в это время слушает телефонную трубку — отчаяние светится в глазах, но успевает подписывать бумаги, которые подает Щ е г о л е в а. Масса людей рассредоточилась в кабинете: какие-то люди в галстуках за большим столом, посредине, неприкаянно, М о л о д а я ж е н щ и н а в чистом халате, Л у ч к о в спецовке. Притулившись где-то, торопливо пишет что-то Р ы ж у х и н.
Ч е ш к о в (в трубку). Да. (Щеголевой.) Поедете по заводам.
Щ е г о л е в а. Трудно вообразить…
Ч е ш к о в. Что трудно вообразить?
Щ е г о л е в а. Не могу. Не поеду никуда. Вы замотали меня.
Ч е ш к о в (в трубку). Садитесь на них. Возьмите их за горло. (Щеголевой. Строго.) Что трудно вообразить?
Щ е г о л е в а. Трудно вообразить, что весна, что нельзя сесть в электричку и поехать в какое-нибудь банальное кино.
Ч е ш к о в. Поедете по заводам. Стойте здесь! Вы нужны. (В трубку.) Это не последний раз, Захар Леонидович, и не предпоследний. Но потом мы никогда не будем разговаривать на таком языке. А сейчас я вам от бессилия говорю: возьмите их за горло. Ночуйте в корпусе.
Р ы ж у х и н (подходит с бумагой). Извольте. Это предел.
Ч е ш к о в (в трубку). Подождите. (Читает бумагу.) Гоните рамы! Рамы, Валентин Петрович! (В трубку.) На что мы можем рассчитывать к концу дня? Жду вас сюда. (Кладет трубку. Смотрит на женщину.) Что вы хотите?
Ж е н щ и н а (волнуясь). Я плановик. Из гидроочистки.
Ч е ш к о в (нетерпеливо). Прекрасно.
Ж е н щ и н а. Вы были утром в конторе мастеров и видели моего мальчика, Валерика, он сидел на столе…
Ч е ш к о в (внимательно смотрит на нее. В нем все время как бы находится посылающий постоянные импульсы датчик: «Внимание, внимание!» Он словно все время боится пропустить какую-то очень важную информацию). Сидел, да. Мальчик. В матросском костюмчике.
Ж е н щ и н а (со слезами в голосе). Вы на меня так посмотрели… Я поняла, как посмотрели… А мне некуда ребенка деть! Можете приказ писать, что угодно, вы все можете, но прежде бы могли моей семейной жизнью поинтересоваться…
Ч е ш к о в. Как вас зовут?
Ж е н щ и н а. Татьяна. Цветкова.
Ч е ш к о в. Идите, Татьяна, и спокойно работайте. (И сразу обернулся к Лучко.) Вы отливаете лопасти. Вес одной лопасти четырнадцать тонн. Те, кто готовил технологию, скопировали все с «Электростали». Я это видел, я был у них. Это труд адский, каторжный. Предлагаю отливку в блоках.
Лучко смотрит на Рыжухина. Тот невесел. Входит секретарь Н а т а л ь я И в а н о в н а.
Н а т а л ь я И в а н о в н а. Письмо из Тихвина. (Отдает письмо.)
Ч е ш к о в (внезапно). Что вы еще хотите, Татьяна?
Ж е н щ и н а. А почему вы смотрели на меня так?
Ч е ш к о в (без улыбки). У вас очень хорошее лицо. (Снова Лучко.) Есть люди, которые своими руками способны сделать все, на что способна инженерная мысль. Речь идет о рабочем человеке. О самом надежном человеке. Мы мыслим теоретически — вы делаете. Тревожат вас геометрические размеры?
Л у ч к о (после огромной паузы). Нет.
Ч е ш к о в (женщине, еще стоящей рядом). В чем дело?
Ж е н щ и н а (показывая на свое лицо). Это правда?
Ч е ш к о в. У меня не было других причин смотреть на вас.
Ж е н щ и н а уходит. Рыжухин, махнув рукой, направляется к выходу.
(Вслед.) К утру жду соображений по графику.
Рыжухин смотрит с ненавистью. Входит З а в ь я л о в а.
З а в ь я л о в а. Звоните Полуэктову! Он оборвал телефоны.
Ч е ш к о в (сразу мрачно). Мне сегодня нечего сказать Полуэктову. Завтра — тоже. Нечего, Надежда Ивановна.
З а в ь я л о в а. Позвоните! Он может откорректировать план, и мы спасены. В конце концов, он даст вам совет.
Ч е ш к о в (с легкой задумчивостью). Да, конечно, советы Гаврилы Романыча очень точны, они всегда исходят из очень точных шаблонов…
Входят к о м а н д и р ы. Впереди дородный Б ы к о в.
Н а т а л ь я И в а н о в н а. Что это?! Зачем собраны люди?
