– Ну, в футбол-то вам не с руки, тьфу, не с ноги, – вон, ноги-то у всех голые, синяков набьете, – жалко, зачем?
– Ну?
– Давайте в регби, – Гришка оглянулся на своих, оскалился. – Правила свободные, ворота – вон они, в захват валить, локтем не бить, вас больше, нас меньше…
– Футбольным мячом? Нет уж, на фиг, все сиськи нам отобьете…
– У нас волейбольный есть, да он подспущенный, разве что в захвате помнем, а? – Гришка опять оглянулся с бодрым подмигиванием, и компашка заржала с надеждой.
– Ладно… Доберетесь – дело ваше… Давай, девки, – вон те ворота наши!
Минут через сорок кромешной толкотни, визга и воплей девчонки ушли, сказав, что им пора на ужин, и вообще. Потные, в пыли извалянные, мальчишки возвращались на дачи, толком никого и не пощупав ни разу, – женсчины оказались гандболистками, привыкшими плечо в плечо, грудь в грудь, бедро в бедро, – а мякоть у них есть, в принципе? Два вывиха, четыре разбитых носа, ушибов – без счета, а Гришке еще кто-то и на палец разбитый повалился, – аж замяукал Григорий.
В сумерках уже, проходя мимо Василискиного участка, Вовка вздохнул и – опять за свое:
– Вот Ваське бы вдуть, а? Узость прожать…
– Кончай, а… – обозлился с чего-то Гришка. – Прожмешь – скажешь.
– Не скажу, хрен-то, – сказал Вовка, тоже сердясь. – Давай, все, зайду завтра.
За ночь переменилась погода, как часто бывает здесь, у Клинско-Дмитровской гряды, – наползла от севера хмарь, попрохладнело. С канала, реки и близких водохранилищ поднялся прозрачный туман, стало сыро и маетно как-то, и солнце в полдень угадывалось на небе только светлым пятном. Приехал из Москвы Гришкин отец, отругал, как водится, за безделье – щебенка из кучи в переулке не растащена по дорожкам, но больше так – для профилактики. Забрав с собой Гришкиных пятилетнюю сестру и бабушку, – какие-то у них были в Москве медицинские надобности, отец отбыл, наконец, – ладно! Пришел Вовка, ведя в поводу велосипед, все у него цепь слетала. Перемазав руки, натянули цепь, отмылись, Гришка взял свой «Минск», за которым он тоже плохо следил, поехали прокатиться. Окрестные места, сами по себе хороши, для катанья годились мало – то со спуска несешься, то в гору тужишь, – недолго проездили. Близко уже к повороту на их с Вовкой улочку из железной калитки неприметного прежде участка вышла с полуоборотом – закрыть щеколду – среднего роста девица. Не подойдя, успели оглядеть – плотненькая, в теле, глаза темные, ноги недлинные, полноватые – но есть! Ноги же! Навстречу идут! Познакомились быстренько, договорились встретиться вечерком – нет-нет, мы не такие, – погуляем, поговорим, так просто… «Правильно, правильно она тебя поняла», как сказала прозорливая бабулька в хорошем фильме.
Ну вот, думал Гришка, идя уже один по своему переулочку, Самое Первое-то грехопадение тоже ведь в саду приключилось, в Эдемском, да. «Адам, – спросила Ева, – ты меня будешь любить?» – «А что, – вопросом ответил Адам, – разве есть варианты?» Здесь ведь так же – яблони, яблони, да вишни кое-где хилые… Когда новознакомая Таня ушла, Вовка и Гришка, поспорив малость, проблему выбора решили просто, как им казалось, – подбросили монетку. Выпало – Гришке. Ни Вовка, ни Гришка, ни Таня не знали тогда, конечно, – откуда бы им знать, что Грех Первый вовсе не соитие, ибо сказано было заранее «плодитесь, мол, и размножайтесь», но – непослушание, – не хрен было яблоки без разрешения рвать, пытаться Богу уподобиться, знать чего не положено – ишь, понимашь… Не знали они и того (а уж это знание, точно, дается только личным опытом, на праотцах не выедешь), что чего хочет женщина – того хочет Бог. Вот если не хочет… А они – монетку…
С прогулки, еще не стемнело, Гришка возвращался в смущении, в грусти и в злости – на весь мир злости, на всех, на себя, на себя. На себя. Он оказался робок. Снова. Гуляя с девчонкой вдоль опушек, говорил, говорил, говорил, – а-а, да ты умник, ну ладно… Чего ждал-то – что она сама целоваться полезет? Не дождался, ясно. Нет бы… Чего там – сам дурак, у-у, мудило грешное… Хе-хе – безгрешное… Подходя к своей калитке, сквозь редкий штакетник соседского участка и подсыхающие уже смородиновые листья Гришка увидел знакомый объемный зад соседки Лены. По-другому назвать эту часть соседкиного тела было просто нельзя – зад, именно, – в коричневых выцветших шортах, он помещался среди аскетического антуража подмосковного огорода, как некий памятник тщете ковырянья в этой скудной земле. К нему, к заду склонившейся над грядкой соседки и обратился Гришка с отчаянья:
– Лена, добрый вечер.
– Ой, Гриша, вы меня напугали! Как можно! – Лена была из культурной, иных не бывает, впрочем, еврейской семьи. – Что вы…
– А что – я же поздоровался… – Гришкина морда распунцовелась до неприличия. – Я что – я там себе комнату, на втором, отделал, – зайдете посмотреть, может?
– Вы, Гриша, думаете, мне это будет интересно? – соседка глядела на парня так, что он не понимал – не то как на идиота, не то пытаясь что-то разглядеть в области его пупка.
– Ну-у… я думал, может, захотите взглянуть…
– Хорошо. Сегодня поздно уже идти…
