Бесплодно пока доцветало и это дачное лето, последнее школьное, жаркое, ветреное, будившее среди ночи опасными грозами, сыпавшее не раз градом на безмятежные после полудня улочки и участки, побивая даже стекла парников и оставляя круглые дырочки на кабачковых лопухах. Расшибленный палец не мешал играть в футбол на круглой поляне близкого к дачам леса, хотя к концу июля надоел уже и футбол. Передыхали от беготни и пиханья в березовой тени уходящего вниз к речке Яхроме косогора. Курили – кто «Opal», кто «Приму», кто отвратные индийские с вишневым ароматом «Seven hills», а на предыдущем перекуре раздербанили спертую кем-то у родителей пачку аж «Аполлон – Союза», причем приврано было, что оттуда, мол, привезено – с Байконура. Никто, конечно, не поверил, но все согласились – причастность к высокому, как же. От реки, таинственно в лесном невнятном полумраке, пахло зацветшей полустоячей водой и лягушачьими болотцами вдоль берега. Гладкие купальщицы на сыром травянистом пляже появлялись довольно редко, больше по выходным, и то – с папами-мамами, а то и с женихами-мужьями – не подступишься; так, издалека, лупи глаза да обсуждай стати критически, – не свое ж. Опять же – вот-вот Илья-пророк, когда олень в воде рога мочит, не будет и пляжа. Почему-то в этот год девчонок, пригодных по возрасту и легконравию к троганью возле ночного костра, было мало. Тяжкий это возраст – шестнадцать; красотки-одногодки уже имеют хахалей постарше, а мелких или страшненьких кадрить – от приятелей неудобно.
– Да хоть бы и страшненькую, но чтоб наверняка, без этого – ходи, ухаживай… – сказал Гришке дачный его дружок Вовка, лежащий, как в кресле, в отрытых временем древних корнях огромной березы.
Ствол ее – с роста человечьего и выше – испещряли черные продолговатые отверстия, из которых каждый апрель по воткнутой в ножевой пробой щепке истекает прохладный сок.
– А что – ухаживай? Можно и поухаживать, а потом обломит в наглую, – иди, гуляй. Надо ей, щас…
– А то – надо, конечно, – уверенно, будто себя убеждая, проговорил Вовка, – надо, а как же. И вообще – лучше жениться, – неожиданно вывел он, – так чтоб точно – каждый вторник и пятницу, без балды…
– Балды, елды, имам баялды, – срифмовал пробовавший тогда писать стишки Григорий. – А в среду и субботу – как?
– Ладно – в среду, тоже… Ты вторник еще отработай – каждый-то…
– Трудодни, что ль, считать будете? – хохотнул Гришка. – И теща – как бригадир в колхозе: норма выработки, Паша Ангелина, ага, Мамлакат Нахангова, социализм – это учет и контроль. А коммунизм – плюс электрификация всей страны, – Вовка, ой, не могу, только при включенной люстре придется…
– Ну, пошел… – Володя не любил над собой хохмачества. – Вот, кстати, – ловко перевел он разговор, – у Василиски вот – щелка узкая-узкая, она ж худышка, тесная – не просунешь…
– Ты откуда знаешь? – ревность мгновенна.
– Чую.
Так разговаривали они часто.
Сидевший у соседней березы другой Вовка, на два года моложе, но имевший старшего брата Сашку, первого среди них футболиста, громко ни с того ни с сего завел свое привычное: «А бабы – дуры, бабы – дуры, а бабы – бешеный народ, а как увидят помидоры, так сразу лезут в огород…» Гришка оглянулся и – закрутил головой, лохматой за лето, зажмурился даже, – так не бывает. Вот только же что токовали они с Вовкой о запретной женской плоти; услышал, что ли, Бог их скулеж безотрадный, – нате вам! Может, и услышал… А может, не Бог…
От ложбинки, разделявшей футбольный холм с другой лесистой возвышенностью, прыгая высоко и длинно через пропадающий в траве ручей, поднимались девушки – десятка полтора, в длинноватых спортивных трусах и х/б советских спортивных футболках, ярких, впрочем, не совсем магазинных, разноцветных, плотных. Сразу все вспомнили, что ниже по речной долине, между Ильинским и Шустино, на грибном пригорке был спортивный какой-то лагерек, – то-то время от времени встречались на дорожном асфальте пыхтящие парняги на лыжах-роликах. Так там и девчонки есть? Девчачья группка уплотнилась, слилась в комок, двинулась к поляне. Все поднялись, – кто отряхивал отвисшие за лето в коленях и в заднице трикотажные штанцы от налипшей выгоревшей травы, кто ерошил влажные на головах волосы, кто, потупясь и набычась, правил осанку, наливая свежей кровью бицепсы и прочую мускулатуру. Попереглядывались – все понятно? – ну! – кто говорить будет? – и Гришка, – кому ж еще, говорливому, шагнул девчонкам навстречу.
– Девчонки, привет! Вы из лагеря, что ли?
– Да. – Ну да. – Какая разница. – Привет! – Ну, напоролись… – Салют, мальчишки! – Вон тот, смотри, здоровый какой…
– Гуляете, что ли? Или пробежку сачкуете?
– Вам-то что? – Сачкуем! – Гуляем, и что? – Вон тот, смотри…
– Давайте поиграем, что ли, во что-нибудь?
– Во что? – в голову той свинки, которой построились дамы, выдвинулась самая из них крупная и некрасивая, подбоченилась, – так во главе коровьего стадца идет иногда хоть и комолая, но с выменем самым большим, громомычащая буренка. – Во что играть?
