– Никак не могу, елки-палки, – сказала Аня. – Другую, что ли, лампочку взять?
Гришка смотрел уже не на полные женские бедра, а вверх, где вытянутые к лампе руки открывали подмышки со светлыми волосками.
– Ну что стоишь, – услышал Григорий откуда-то издалека, – вот на стуле лампы в сумке, подай одну.
Он сделал еще шажок вперед, наклонился как можно ниже к сумке, как бы желая рассмотреть на лампах буковки, повернул голову вправо и скошенными до предела и вверх глазами заглянул под халат. С полминуты смотрел Гришка, замерев, – не мог он оторваться от Анниного ниже талии Рубенса, – вот это да, картинка! Разогнувшись все же и поглядев женщине в лицо, он покраснел до пота – понял, что видела, как он пялился.
– Гришка, ну не стыдно тебе? – спокойно хихикнув, сказала Аня. – Голой задницы не видал?
– Почему – задницы, – проговорил Гришка отчаянно, – красиво же как…
– Нравится, что ли? – спросила Аня. – Ну ты хамло… Руку дай, стол хлипкий, слезу.
Гришка качнулся вплотную, протянул руки, и Анна, чуть приподняв округлую коленку, тронула его щеку. Взялась за Григорьевы плечи, спрыгнула мягко.
– Тихо, тихо, а то разбудим, – сказала она, став близко, касаясь грудью. – Чего вы там с Вовкой орали-то? Девчонку не поделили? – Пухлыми длинными пальцами Аня провела по Гришкиной начинавшей волосатиться груди. – А?
– Да нет, так, – выдавил сипло Гришка, боясь и двинуться, и вздохнуть.
Он задирал подбородок, уклонялся торсом назад, руки даже назад отвел, боясь, ай как боясь, боясь принять предложенное.
– Ну что стоишь, как чурбак – целуй уже. Умеешь? – с усмешечкой сказала Анна. – Я уж тут тоже – замучилась, – взяла Гришку за шею, пригнула к бледным губам. – У-у, огроменный ты… Ну пойдем уже, пойдем, ступай только тихо… Налево, налево, погоди, не хватайся, я скажу – как… Да погоди ты, синяки же будут, ты что…
Ночью уже, лежа на постели без одеяла в душноватой комнатке под не успевшей остыть крышей, Гришка привычно начал теребить Сама, засмеялся вдруг, вскочил, натянул штаны, обулся и, не включая нигде света, пошел к Ане. Он почему-то знал, что она его не прогонит. Не это ли греховное знание было запретным в Эдемском саду?
Глава вторая. Греховодник
Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние.
Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди !
Песн. 2:11-13
– Вот что может получиться из ненависти к Никишиной, – раздумчиво сказала Лиза, выходя из ванной. Полотенцем она всегда оборачивалась по сомнительной талии, – невеликая грудь женщины не стремилась вниз длинной каплей кисельной пенки, можно было не прятать.
– И что? – спросил Григорий, куривший на разложенном диване, укрытый напополам вдоль большого тела простыней. Из лоджиевой двери поддувало тенью теплого майского дня.
– Следующий раз первая мыться пойду. Обсохнуть не могу – одеваться…
– Следующий? Я же сказал – до трех, а то опоздаю. Так что?
– Ну что, что – вот это вот, ты вот, – ответила наконец Лиза, умащиваясь на диванный краешек. – Я ее всегда терпеть не могла. Все ей: и папа такой, и морда, и жопа круглая, и мужики косяком… И так вы с ней по-наглому…
– Ну ладно, понятно все, хорош.
– Сам спросил. А чего, обидно, конечно, было, – ничем я ее не хуже, почему – не я?
– Это, стало быть, самоутверждалась ты? Кайфа, значит, никакого, а ради факта, самооценку не уронить? Интересно как.
Григорий перевернулся на бок, лицом к Лизе, облокотился о пеструю шелковую подушку, упер скулу в ладонь, – поднявшаяся складкой бритая щека превратила правый глаз в узкую глубокую щель, откуда пулеметным стволом посвечивал ехидный веселенький глаз. Живой сарказм! Еще и голый…
– Ну что ты, Гри… Ты же знаешь… Я… – Лизавета притиснулась, стала целовать Григорьевы плечо и шею, закинула руку, подышала часто ему в подмышку. – Мне тогда плохо было, и потом, да и сейчас, ну, ты же знаешь мои дела, я, понимаешь… Я просто не могу себе позволить тебя лишиться… Как мне…
– Ну-ну, Лиз, ну что ты, ей-богу, вот тоже… Все ж хорошо, чего ты. Это ж я к тебе подплыл, не ты ж сама… Ты же глазом тогда косила – до невозможности. Не слепой же, хоть и придурок, наверное, – кто вас разберет…
– И плохо тебе от этого? Это я боялась больше, – ну как ты мне в отместку за, ну ты помнишь, за что, – ну как ты посмеешься только? А? Ну? А то и хуже…
– Чего ж плохо? Ты же знаешь, Лизок, я могу быть человеком нехорошим, могу, а как же, мало ли, но тебе-то – за что? Ты ж хороша, вон какая раскинулась – плезир сплошной, куда ни глянь…
