– Только глянь? – Лиза сдвинула массивный дынной плотности задок с дивана, махровое полотенце пересилило влажный перекрут, сползло, переступила коротко довольно толстыми коленками. Голова женщины сразу оказалась там, где дремал до времени Григорьев Schwanz, Лиза вскинулась обратно, валетно уже, уткнулась, шею выгнув.
– Вот и ладно, вот и славно, – проурчал Григорий, – давай, да… Чем трепаться попусту – займись, – опоздаю, ладно… Лиз-з-з… Лиз-з-занька… Ну-ка, ну-ка, поясничку опусти, Лизок, так, так, подойдите ближе, бандерлоги…
Такая была Григорьева суть, карма, судьба – он до поры не перечил своевольно и нагло обретенным женщинам, до поры – до того времени, как они становились тягостью большей, чем приносили удовольствия. Это случалось неизбежно – раньше, позже, но обязательно. Расставался он тяжело, не враз, – слишком был послушен в детстве матери, издалека боясь и любя отца; тот не допускал близко, надстоял, касался только. Григорий не мог, вроде Жарова из киношного чеховского «Медведя», бахвалиться тем, что «восемь женщин бросил я, девять – бросили меня», нет, не было этого – ни одна из дам, Григорием знаемых, сама его не оставляла, липла, цеплялась, давила в себе гордую самость до последнего, надеялась. Он, Григорий, был довольно редкий мужеский экземпляр – выше, много выше, чем собственный конечный результат, он ценил и чтил долгий любовный процесс, умея и любя дать женщине извлечь из себя самой все, ну почти все, доступное ей и возможное. А иногда и невозможное. Они, женщины, приступали его любить, ах! – любить, кто раньше, кто позже, но – обязательно. И начинали его тяготить. И ему приходилось расставаться с ними. Григорий мог делать с женщинами все что угодно, они были согласны и рады, кроме одного – любить их сердцем он не мог, почему-то не дал Бог. Что сделаешь – судьба…
Раздумывал Григорий о своей судьбе, о жизни в связанной ее совокупности, нечасто – мало для этого было и времени, и желания, и надобности. Дела его шли очень даже неплохо, превосходно – нет, не скажешь, но успешно и ровно. Начало девяностых, ужасное, смутное, мутное, грязное – дышать было нечем, прошло, слава богу, что-то такое начинало по-новой отстраиваться. Григорий в своем ведомстве был уже приличного уровня начальником, начинали поплачивать – маловато, но ничего, и можно было иногда уехать с работы, сказав – надо, мол, – проверять никто не стал бы. А судьба… Слово это, понятие, символ вербальный Григорий Андреевич воспринимал совсем не как фетиш – он не был фаталистом. Божью в этом смысле власть он признавал безусловно, только считал, что общее русло имеет право на небольшие по низинкам ручейки и протоки, озерца и старицы – почему нет? Тяжек путь праведника, – и не замахивался, прельстительного в этом пути мало. Самый грех для Григория не был чем-то тяжким и давящим ужасной своей сутью, нет, грех плоти был для него необходимым развлечением души, приключением, забавностью, в которую он с безразличной готовностью вовлекал нравившихся ему женщин. А судьба – Григорий считал, и только Бог ему в этом судия, что это такой же процесс, как еда, ходьба, гульба, – вот составил Мудрый Ярослав «Русскую Правду», так ведь там Правда – это долгий процесс разбора и разрешения, правления то есть, разного рода дел и делишек, – ну правда, ну судьба… Вот только любви не было.
– Я тебе что хочу сказать, Гриша, – что я ее, вероятно, люблю, – заявил, проглотив без выдоха коньяк из граненой стопки, Борис.
Они сидели за покрытым клеенкой столом в кухоньке замеревшей с перепугу ветхой родительской дачки. Дача у Григория давно уже была своя, а сюда, сюда, во вместилище его взросления и долгих драм отцовской семьи, он привез приятеля с тремя знакомыми женщинами, потому что тихо тут было – никого, сентябрь. Мать запрещала ездить в свое владенье, бессильно грозила поменять замки – все бездельной сестре младшей с придурком и неумехой мужем, да и на здоровье двадцать два раза, но светиться перед бдящими соседями с посторонними бабами было ни к чему. А и не поехал бы он сюда, но Борис очень просил, – что-то ему надо было прояснить в отношениях с этой троицей.
– Вероятно – это молодайку? А этим двум чего от тебя надо?
– Одна на работу просит приткнуть, вторая – так, я ее когда-то… Да они подружки все…
Григорий налил еще по стопарику, выпили. Косой из-под крылечного козырька свет бледного желтого солнца ломался в коньячной бутылке, дрожал отблеском на выцветших обоях, и повисший табачный дым тремя адидасными полосками затенял заечный кружок.
