Хорошо было глядеть в растворенное с немытыми стеклами окно: были видны низко скошенное поле, темные небольшие облака на белесом небе, а между небом и землей – три женские фигуры, одна девическая пока, узкобедрая, ловкая, две другие – обводистые, поприземистей, сочные. Лица женщин против солнца были неразличимы, – контуры трех красивых тел казались Григорию такой же частью пейзажа, как дома дальней деревни, как деревянные телеграфные столбы вдоль проселка, как телочье стадо, бредущее куда-то по пастушьей воле, как летящий, снижаясь к Шереметьево, высоко еще от земли самолет.
– …потом я ее спокойно раздел, спрашиваю: ты mockita еще, – кто, говорит, – девица ты, говорю, нет? Да. Только, говорит, несильно, на полшишечки, ага, говорю, ну а как же… И давай… Куда там удержаться, ну что ты, – на всю катушку… Она давай гнуться, ну, думаю, больно, а нет – хорошо сразу, редкость. Вот я и…
– Слушай, Борь, – сказал, отвернувшись от окна, Григорий, – я тебя вчера забыл спросить: ты позвонил этому, как его, Гнедину, насчет той бумаги?
– Что? А, да, позвонил… Ну что ты, ей-богу, я ему о любви, а он про работу… Обижусь.
– Прости, чтоб не забыть спросил. Это, я понял, ты с ней в Пицунде?
– Да нет же, потом уже, когда вернулся, позвонил ей, она там с матерью была, вполне еще, кстати, ничего, мне ровесница. И так она мне, понимаешь, в нутро залипла, смотрю – млею, звоню – млею, не звоню – скучно, маюсь, как пацан, ей-богу… Вот и говорю – люблю, наверное. А?
– Ну ты тоже, люблю – не люблю, мне-то откуда… Ты извини, конечно, Борь, я не в том смысле, ну, понятно, только ведь ты меня на сколько старше, забываю всегда?
– На девять лет, Григ, на девять… Сорок ведь четыре уже… Да-а… А-а, вот и девушки, заходите давайте, садитесь, садитесь все, выпьем, поешьте. Ирочка, да, иди сюда, ко мне ближе. Лена, Вера, садитесь, Гриш, наливай!
– За что, мальчики? – спросила Вера, поднимая рюмку над столом, уставленным тарелками с привезенной Григорием снедью; Борис заботиться ни о чем, кроме себя, не любил. – За любовь?
– Нет, ну что, любовь, любовь, – сказала желавшая работного устройства Лена, уложив, сутулясь как бы, на край стола большую, открытую низким вырезом грудь. – Давайте лучше за Бориса Петровича, он такой мужчина…
– Какой, какой? А какой? – спросили почти в один голос Ира, откинувшаяся спиной на Бориса, и Григорий.
Они переглянулись коротко, и что-то такое во взгляде девушки дало знать Григорию, что вряд ли она счастлива наверной любовью Бориса. Постелью – да, любовник тот был первоклассный, а сюсюканьем в обнимку, как они сидели теперь, – нет. Взгляд был холодный, трезвый и веселый, и не было в нем затеняющей смысл любовной влажности.
– Какой? – Лена выпрямилась, кокетливо и заранее благодарно взглядывая на Бориса. – Ой, ну красивый, конечно, интересный, умный, добрый, наверно, – вот. Давайте за него.
Борис, вполне среднего роста, наполовину лысый, слабосильный и вялый в ежедневной жизни, кивал начинавшим бабски брюзгнуть умным лицом. Его глаза, обычно резкие и злые, умягчены были коньяком, свежим воздухом и нежностью.
– Это когда ж ты успела все узнать-разглядеть, а? – спросила Вера, которой этот пикник, как и Григорию, не сильно был нужен: Ирка с Борькой, Ленка работу ищет, сиськами машет, нужны они кому, а ей, ей-то что, кроме сомнительной подружечьей благодарности? Этот, хозяин, и не смотрит, да и не надо ей, чего нет – все есть, и муж, и мужики, – ладно, чего, в самом деле, стервиться попусту? – Ладно, ладно, – сказала, – давайте за Борю, Боря хороший.
– Хороший, да, хороший, а, Иришка, хороший? – заспрашивал Борис, потрясывая девушку рукой, заведенной из-за спины, по плоскому животу под растопыристую маленькую грудь. – Хороший?
– Отличный, – ответила Ира, отстраняясь. – Я уже выпила. Гриша, а налейте мне еще. А вы тоже человек женатый, да?
– В смысле – тоже? – Григорий не знал, что там Боря втюхивал этой девице насчет своего паспортного состояния.
– А вот как Борис – жена, дети, любовницы… Боря у нас не только террорист сексуальный, он, говорят, и семьянин превосходный.
Григорий даже удивился несколько количеству злости в голосе девчонки, не девчачьей дразнящей стервозности, нет – злости бабьей, нутряной, накопленной. Это тебе не силуэт на фоне колхозного поля – ай да девка! Только если она чего хочет, так это зря – Бориса этим не проймешь…
– Да, а как же, женатый, сын вот в школу пошел. А что ж? А вот про вас, Ирочка, милая, я, например, могу сказать, что у вас семья неполная, нет? Вы ведь без отца росли, да, правильно?
– Да, правильно. Вот так же, как Боря со мной, женился папа на молоденькой.
– Ирка, ну ты чего, – вмешалась Вера. – Женатый, женился – это когда было? Хочешь замуж – так иди, кто тебя держит, гляди только – какой попадется, выйти замуж не напасть…
– Нет, Вера, Ира ведь не о том, правда, Ира, не о том, да? Давайте по рюмочке…
– Не о том, да, я о том, как вы, мужики, так спокойно…
– Что – спокойно? Других женщин имеем?
