– И я люблю, – захихикала с кровати Ира, – и Веру, очень-очень, Верунчик, и в тебя вот влюбиться смогла. А ты, Гришенька, любишь кого-нибудь?
– Семью, – ответил Григорий, – ну конечно, а так – пожалуй, и нет никого, да и не было. Кто его знает… Была, на первом курсе я учился, была одна девчушка, – сильно я по ней томился, может и любил… Так как-то…
– Бедненький, – сказала Вера, подойдя к Григорию и присев перед ним на корточки. – Бедненький… Не любит он никого… Гришенька, да ведь за это тебя мы все любим.
– Мы? За это?
– Ну мы – бабы, девки же все тебя любят, да? Да чего ты – попадется какая-нибудь, намаешься еще с любовью, сам знаешь.
– Это, – сказал, засмеявшись, Григорий, – как говорил товарищ Сухов: это вряд ли…
– А ты вот нас попробуй, – серьезно почему-то сказала Ира, – или вот меня, одну, а там поглядим.
– Да я уж попробовал, – ответил Григорий, – это ж как в анекдоте про сало – чего его пробовать, его есть надо.
– Это где это ты сало у нас разглядел? – пытаясь притворно вырваться из-под руки Григория, крикнула Вера. – Где? Гляди! Где это сало?
– Попробуй, попробуй, тебе понравится, точно, – сказала еще серьезней Ирина. – Любить – это, знаешь…
– Знаю, знаю, – сказал Григорий. – Давайте лучше еще чего-нибудь поделаем, что уж точно можем.
Он не стал пробовать. Он был уверен, что не получится.
Глава третья. Старец
Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко.
Отк. 1:3
Небо было высокое, черное. Ни звезды, ни луна не освещали ночь; вместо них над верхушками деревьев, видные в отблеске уличных ртутных фонарей, метались и висели весенние какие-то насекомые. Рано при небывалой апрельской жаре раскрывшиеся тополя выглядели странной театральной декорацией, небрежно обрызганной матовой серебристой краской. Земля еще не просохла, – из-под травы и прошлогодних мокрых листьев норовила мазнуть мягкую обувную кожу. Григорий Андреевич посматривал под ноги, опасаясь еще и неизбежного в деревне дерьмеца. Прохаживаясь по палисадничку между тротуаром и церковной оградой, он курил, поглядывал на часы, выпил из горлышка бутылку черного ирландского пива – ждал. Пасхальная служба давно уже шла; заново, бледно, безвкусно и плоско, расписанный Михайловский храм был полон деревенскими обитателями и окрестными дачниками; десятки машин тесно стояли вдоль дороги и на автобусной разворотной площадке.
Приехав около часа назад, Григорий Андреевич зашел в церковь, осмотрелся, подивился тому, что читает невнятно и быстро женщина, встал в длинную очередь за свечами. Надо бы в такую-то ночь, да в храме-то – спасибо Наташке, что привезла – надо бы о чем-нибудь таком, высоком, помыслить, если уж душой гореть не способен, – так думал он, переводя глаза с фиолетово-зеленых колонн и простенков на мишурный блеск дешевых лент, лампад и крестов за витринкой. Очередь качнулась, шагнула вперед и немного влево, открылась непонятная сбоку богатая икона; свечей перед ней было много, они горели длинно, коптили, потрескивали в духоте. У образа, крестясь размашисто и часто, стояла высокая молодая женщина – голова закручена темным платком, лица не видать. Грехи, небось, грехи замаливает – так, по фигуре, грешков у нее выше меры, а где она, мера-то? Ишь, разошлась, как рука не отвалится, подумал Григорий Андреевич, – женщина начала еще и кланяться поясно, сгибаясь резко и выпрямляясь немедленно, левую руку прижав к животу. Вспомнилось вдруг – в восьмидесятом году, в Мадриде, студентом-туристом, видел, как на роскошной открытой машине подкатила к модернистской постройки новехонькому храму дивная парочка: ему под сорок, ей, красотке светловолосой, за двадцать, по лицам – только что из койки крученой. Пробежали чуть не вскок в тяжелые двери, там, внутри – в исповедальные кабинки, – их десятка полтора вдоль стены было. По пяти минут не пробыли – вышли, моськи довольные светятся: отпустили грехи падры черносутанные, валяй по-новой, Бог милостив… А что ж, так ведь – милостив… Григорий Андреевич поймал себя на том, что слегка кивает головой вслед поклонам женщины у иконы, упялившись при этом на внятно обрисованный тонкой светлой юбкой длинный на мускулистых бедрах зад – неудобно, ч-черт… О Господи, экие слова – в Пасху-то… А глядел-то куда, богомолец хренов? Стало муторно, досадно, – свечи он покупал без обычных в общении с продавщицами и официантками скользких, как хвостик ящерки, прибауток.
Потолкавшись зажечь и поставить свечки, Григорий Андреевич вышел на шуршащее свежим цементом крыльцо, огляделся, решил, что курить и пить прихваченное с дачи пиво в церковном дворе – невместно, и спустился в палисадничек – до крестного хода. Там его, прогуливающегося, заставило вздрогнуть пиликанье мобильника: «Боже, Царя храни…».
– Да, слушаю, – номера этого он не помнил.
– Григорий Андреевич, с праздником! Боялся разбудить, конечно, но подумал – вы же Пасху любите…
