– Нет, Володя, не сплю, спасибо, что случилось? – это был начальник его секретариата, человек почти наверняка надежный, доверенный; так ему, Володе, было выгоднее, пока – во всяком случае, пока – пока Григорий Андреевич был в силе и при деле.
– Да нет, нет, все нормально, только вот мне недавно Марина позвонила…
– И что? – ни для кого никогда голос не выдал бы удивительного для человека его возраста, положения и опыта смятения от этого имени, разве только какой-нибудь очень уж чуткий медиум ощутил бы, как вперебой, не в такт, вразнос, испуганно даже, забилось немолодое сердце. – Что?
– Ну, она меня с днем рождения поздравила, а потом и говорит…
– Погоди, елки зеленые, у тебя же, да, день рождения – вчера, сегодня? Ты прости, знаешь мою заморочку – никогда не помню, когда у кого… Сам ведь мне по утрам напоминаешь, видишь, и ты туда же… Поздравляю тебя, всего тебе самого, будь молодец, как и прежде. Да, так и что же?
– Спасибо большое. Ну вот, она вся в панике, говорит, не знаю даже, мне в понедельник-то на работу приходить или всё?
– Вот те раз… Это с какого перепугу? Пошутила небось – в панике…
– Это после того, как вы с ней в четверг на посиделках поразговаривали, ну, разошлись уж когда все… Чего-то там она вам, говорит, сказала, не сильно подумавши… А вы и…
– Ерунда это все. Чепуха. Ты знаешь что… Да, вот что. Ты, давай-ка, перезвони ей сейчас, будь добр, и скажи, чтоб не переживала – подумаешь… Все нормально. Скажи, мол, что я сказал, что все хорошо, а будет даже лучше, нечего расстраиваться.
– А может, Григорий Андреевич, вам самому – ей приятней будет…
– Не думаю, нет, ни к чему это. Сделай вот, как я сказал, и все на этом.
– Хорошо, конечно, сделаю, сейчас же перезвоню.
– Ну все, будь здоров, с праздником.
– Да я некрещеный, мне это все как-то… Спасибо, конечно…
– А это неважно. Давай, до понедельника, отбой.
Не то кому-то далекому, не то самому себе покачал решившей быстро седеть головой (на будущий год – полтинник!) Григорий Андреевич, Григорий, Гришка – ну что ж ты пацанишься, подумал он, не шестнадцать же, ты что? Можно подумать… А можно и не думать, ожесточился вдруг, можно и не думать, кой черт вечно я должен думать – не хочу… О Господи, ну что ж такое – опять! Ну нравится она мне, – так мало ли кто мне нравился… Э-э, приятель, оборвал он себя, так долго-то без ничего это кто ж тебе нравился? Слово-то какое отвратное – нравится… Погода нравится… А от других-то слов не ты ли всю жизнь – о-хо-хо, уже всю? – не ты ли скакал жеребчиком? Да уж – поскакал таки изрядно… А теперь – опять жеребчик, мышиный только? Смехота… Вот уж точно – грехи наши тяжкие… Ну вот, приплыли, ты еще каяться начни – самое будет оно, Григорий свет Андреич, оч-чень вам к лицу. Давай, схиму прими, сооруди избушку, туесок берестяной, – да не поможет. И там станешь на иконе ее лицо высматривать, – у-у, богохульник…
Он посмотрел на часы – минут семь-восемь оставалось до полуночи – придавил каблуком окурок, поднялся на церковное крыльцо и встал у дверей. Тотчас двинулись из них сквозь расступившийся народец рослые мужики с хоругвями, – они поглядывали на непроницаемое и строгое лицо лощеного вида мужчины гордо и немного стеснительно. Вышел священник, молодой, важный, старого-то схоронили в прошлом году здесь же у храма, в ограде. Появились неприятного вида бочкообразный, сальные жидкие волосы в косице, дьякон и несколько женщин-певчих. Батюшка сказал им вполголоса: «Сегодня не торопимся, не спешите», помахал кадилом ловко, ладанный дымок обволакивал торжественно. Пропели положенное, и вот: «Христос воскресе!», «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» выдохнула едино толпа, крестясь и радуясь. Григорий Андреевич тоже – крестился и радовался. Пошли вокруг церкви, медленно, ритмичное шарканье многих сотен подошв по бетонной дорожке – как трещащий шелест пальмовых ветвей на ветерке. А вот и, действительно, упавший с юго-запада новый воздушок тронул серебряно заблестевшие тополя – шорох трепещущий, – не старые оливы на Масличной горе, нет, конечно – а все же… Хорошо.
Встали опять у крыльца, запели «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»; Григория Андреевича раздражала низенькая, едва ему не в пупок, со сморщенным умильно лицом бабулька, упрямо и гнусаво голосившая «из мё-о-о-ртвых», перебивая этим «ё-о-о» общее согласное пение. Кончилось волшебство. Григорий Андреевич вздохнул о чем-то, самому непонятном, перекрестился напоследок и пошел к машине – ждать дачную соседку Наташу и ее мать, с которыми он приехал.
