Вербалайзер (сборник) полностью

– Да. Правда, пойдемте – поздно уже, пора.

На улице Григорий Андреевич усадил Марину в остановленный случайный автомобиль, строго предупредив шофера и дав ему денег, – не будь разговора, его, его-то , изувечившего, он повез бы Марину до ее дома сам – на служебной, на такси, да хоть на вертолете, но так – сидеть всю дорогу молчать, от обиды помирая? Хотя чего тут особо обидного, наоборот – честно… Насильно мил… Нет, обидно – зачем же так, по морде-то сразу, – «ничего не сделал, да, слушай, только вошел»… Ага, и вышел… Гвоздика за ухом… Черт! Стыдобина. В служебной своей машине, едва успевшей тронуться, Григорий Андреевич достал телефон, выщелкнул нужный номер – гудки. Не будет говорить… Нет, услышала.

– Да, – усталый голос, ну что, мол, тебе еще, достал!

– Ты хоть понимаешь, а, понимаешь, как ты мне, такое сказав, дала почувствовать мой возраст, а? – сорвался, вот черт, сорвался, зачем?

– Да. Понимаю.

– Да?

– Да.

– Ладно, спокойной ночи. Отдыхай хорошо. Спасибо тебе.

Это нынешнее поколение, зажав мобильник ладонью, нажимает все кнопки большим пальцем, наощупь и наверняка, не глядя, а Григорий Андреевич тыкал в клавишки правым указательным, держа телефон левой рукой. Это нынешнее поколение – не он – может вернуть, исправить, перенажать, он не умел, ему это никогда не было нужно, многое за него делали другие. Сейчас он об этом пожалел, потому что, яростно вбивая палец в холодный пластмассовый свет, умудрился стереть мобильный номер Марины. А может быть, это кто-то, да нет, не кто-то, а тот, кто – тот, кто почти всю его жизнь оберегал и холил желание грешить, торопил наслаждаться безмерно и безнаказанно, может быть, это он тюкнул ненужный раз Григорьевым перстом в забытый сразу квадратик? Нечего, мол, нечего отвлекаться… Куда, дружище, разогнался? На кой тебе ляд эти штучки – спокойней, спокойней, да подыши глубоко… Ну ее – ишь, понимашь… Так тебе плохо, что ли?

А потом была Пасхальная ночь високосного года. И было Пасхальное утро, когда он понял, что с ним происходит, и принял это на веру.

С Мариной Григорий Андреевич помирился, не откладывая; и не спешил бы он, да без нее-то – пусто, незачем все, тошнота долговая, топь, обморок. Девушке было приятно его внимание; он стал очень аккуратен и сдержан – в словах, в жестах, смотрел и то – не царапая. Обожания не прятал – не спрячешь; Марина привыкала к нему, к восторгу и любовной блажи в его глазах, теплела, начали, наверное, мелькать какие-то в ее заглазье картинки – как от этого уберечься? – нету средств, предохраняющих от воображения. А уж если на женщину так смотрят, как смотрел на нее нестарый этот еще мужчина (вот дурачок – да что ж он, не видит, что ли, – мне это нравится все!), начинает где-то там, внутри неразгаданного никем женского ее естества, мало-помалу, быстрей и быстрей – не остановишь, раскручиваться маховичок вечного двигателя любви: вот и кровь согревает по-новому, вот мурашки бегут по руке (и ноге) от дыхания с шепотком в ухо ждущее, вот налилась надеждой сладкой душа, вот и сердце частит от касания нежного, – да он меня и вправду любит! Никогда бы не поверила…

Григорий Андреевич не стал налагать на себя епитимью, – он просто отказался видеть, слышать и чувствовать всех женщин – как женщин, кроме Марины. Вспоминал древнее: «Адам, а ты меня будешь любить? – А что, разве есть варианты?» Какие, к черту, варианты? Вот именно – к черту варианты! Ему звонили, напоминали, плакались – мимо. К черту. Без обид. А как без них?

– Здравствуй, солнце мое…

– Привет.

– Гришенька, я ведь соскучилась…

– Ну, что ж поделаешь…

– Так, значит?

– Значит, так.

Или так:

– Дорогой мой, а ты не забыл вообще про мое существование?

– Знаешь, извини – забыл.

– Ну, хамлетон… Может, вспомнишь?

– Ты не обижайся.

– Буду.

– Не надо, ни к чему. Пока.

– Пока…

Или:

– Ну как ты?

– Спасибо, надеюсь, и ты – неплохо.

– Плохо.

– Что-нибудь случилось?

– Вот именно, что ничего не случается. И никто.

– Ну уж – никто…

– Кто, никто… Ты-то не случаешься! Или случаешься, да не со мной.

– Ты, давай-ка, тон этот брось. Что за дела?

– Это кто – давайка?!

– Так. Ты что хотела?

– Что обычно. И сейчас хочу.

– Вот и хоти. Это не вредно.

– Я тебе вот что хочу сказать. Знаешь ведь – я цитаты люблю, так вот, по Чехову, буква в букву, но иносказательно: «Разница между временем, когда меня драли и когда перестали драть, была страшная». Страшная, понял?

– А ты не бойся.

– Я тебя ненавижу.

– А я тебя – нет. Будь здорова.

Звонок. Звонок. Звонок. Звонок. Звонок. Эсэмэска: «Возьми трубку, пожалуйста!» Нет уж. Баста. Финита. Финиш. Он же – старт.