Через пару недель Григорий Андреевич заболел. Гулящий какой-то вирус крысиными когтями скребся в бронхах половины Москвы, – начало июня было холодное, ветерки и ветрилы с удовольствием походя рвали растяжки на Садовом кольце и Тверской, соревнование же между голубями и дождем неизменно заканчивалось к вящему удовлетворению монументов, и даже Достоевский – «памятник русскому геморрою» перед Библиотекой отмыто блестел глубоким и тяжким раздумьем. Григорий Андреевич промаялся в своем уютном кабинете весь понедельник, накачиваясь разноцветной лекарственной гадостью, во вторник стало еще хуже – ложись да помирай, и пропуск рабочих дней по нетрудоспособности стал неизбежным. Пес бы с ним, думал он, обойдутся и без меня недельку, в конце-то концов – могу я заболеть или нет? Можешь, можешь, отвечал он себе, – только что ты врешь: обойдутся – не обойдутся… Без Марины столько времени – можешь? Не знаю… А ты подумай. Чего тут думать – не могу.
Болеть Григорий Андреевич уехал на дачу – тихо, воздух чище, никого. То-то и оно – никого… Даже вируса. Чокнуться не с кем.
Заработала скоро освободившаяся от заботы о носовых платках и пилюлях голова, перестал царапаться в груди тот самый лисенок-простуда, которого прятал у себя на животе до полного прогрызания внутренностей юный и мужественный спартанский придурок, бархатистым раскатом с табачным подкашлем наполнился голос; Григорий Андреевич позвонил Марине и попросил ее – не одной, не одной, дорогая, ну что ты, конечно! – приехать к нему на дачу, навестить болящего, проведать, – подружку возьми, – я Вовке велю, чтоб он распорядился насчет работы и прочего, пусть и он приедет – да ради Бога! В понедельник. Жду.
Он и впрямь очень долго ждал ее, очень – всегда. И не знал об этом, пока, наконец, не дождался. Негоже человеку быть одному, хотя бы и быв со всеми.
Гостей-то надо привечать. Григорий Андреевич поехал в городок за вкусностями.
Непраздно и одиноко ходящий по рынку солидный мужик с портмоне мягкой кожи, в котором хорошо заметны еще и не хрустящие, а мягко липнущие к пальцам красненькие, в воскресенье утром, когда обалдевшие от недельного городского забега дачники спокойно спят под шиферными крышами и не видят сны, – такой мужик может восприниматься обитателями рынка только как разрешенная к охоте дичь. Таким они его и видят.
– Картошечки не желаете? Рязанская, самая ранняя… Укропчиком ее…
– Озимая, что ли?
– Шутник вы какой! Так вешать?
– Не-ет, мы ее по-другому казним… Возьму.
Звуковое оформление рыночных рядов и закоулков – как в перерыве парламентского заседания: смех, шепот, ругань, перекликиванье партнеров и конкурентов, зажигалочный цок, зазывный клекот, – как там, так и тут – купля-продажа. Только на рынке обманывают реже. А мясной вопрос и здесь – пованивает…
– Свининки, говядинки? Шейка-лопатка-вырезка-окорок! Поросята молочные, печенка сегодня знатная… Мужчина! Молодой человек!
– Мужчина охлажденный или мороженый?
– Какого скажете! Только, на вас-то глядя, сама распалишься – товар потает…
– Так я и поверил… Знаем – плавали. А на печенку – кого из графьев забивали?
– Почему графьев? Прынцы да прынцессы – стадо целое…
– Собственная хладобойня в Самаре?
– Не-е… Воронеж. И не собственная. Была бы моя – стояла бы я тут…
– А ты ходи.
– Где здесь ходить-то? Оно мне надо? Здесь на мясо глядят…
– А по прилавку – чем не подиум, – годишься, вполне; отбоя не будет от клиентуры.
– И так нет. А толку? Мое мясцо не укупишь, а даром – тоже резону нет. Спонсора бы – вас вроде…
– Все, уговорила, – засмеялся Григорий Андреевич, – так сделаем: лопатку и шейку – килограмм по пяти.
– А окорок – не интересует?
– За прилавком – не вижу. Другим разом…
Черешни, клубники, абрикосов поспелей, огурчиков,
луку репчатого пару кило, – давай, мон ами, бери-ка все это хозяйство и к той вон машине подтаскивай, – я подойду, только рассчитаюсь, нет, арбуз не нужен – рано пока.
Проходя вдоль шеренги торгующих рассадой, цветами, кустами смородины, малины и ежевики, Григорий Андреевич заметил девчонку, недели три назад продавшую ему пяток саженцев черешни. Складненькая, ноги чуть вихлястые, грудь – горкой под одежкой, густые темные волосы, мордашка смуглая в конопушках, поясница между курткой и джинсами – голая. Нагнувшись или присев на корточки паковать корешки – и не только поясница; почки, наверное, уже воспалены, – дорогая цена за приманку.
– Ой, здравствуйте!
– Опять спина голая? Говорил же тебе – застудишься, а тебе еще детей рожать.
– Ничего, я привыкшая, тепло же…
– Тепло – из носу потекло, ветер-то холодный какой, а? Родители твои куда смотрят?
– А мама моя – она в Веневе, это под Тулой, там – питомник… А я здесь одна живу – ругать некому!
– Черешня твоя не зацвела, а? Ты ведь говорила – будет…
– Обязательно. Только ведь саженцы и обрезать надо правильно, глиной срезы замазать, потом – цветы почти все оборвать, чтоб цвело каждый год, – ну, много всего…
– Это я не запомню.
– Давайте я вам телефон запишу. Ой, а вы даже не спросили, как меня зовут – Аня…
– Григорий Андреевич.
