Море оказалось не серого цвета, как Черное, а вовсе зеленоватого, с дальним переходом в темную синеву, с большими кораблями совсем у горизонта, — где-то там, через пролив, была Африка, откуда дул несильный теплый ветер; вот он, казалось, весь мир, готов распахнуться — живи в нем, где хочешь… Э, нет,
В Гибралтаре (экскурсия на полдня), где запирает Геркулесовы столбы принадлежащая Англии гора с пушками и ракетами, Григорий купил себе черные вельветовые джинсы, сделал выбор в пользу потомицы Золотой Орды, долго смотрел на марокканский едва угадывавшийся берег, а пятигорская девица, осознавшая, что задержалась распахнуться, на обратном пути все учила будущего дипломированного лингвиста правильно выговаривать ceresa mia rosada, chinita mia, paloma mia blanca… Григорий даже затосковал беспричинно, — ностальгия, что ли?
На вечеринке в честь русской группы хозяин отеля терзал идеологическую невинность советских молодых людей: и друг-то он Пиночета личный; и на рыбалку выходит в Атлантику раз в неделю, никого не спросясь; и живете вы бедно — в бар не ходите, горничных не дерете, по кабакам прибрежным не сидите — а там фламенко… Гостям наливали красницкого, сам хозяин пил виски. Григорий не выдержал психического давления — заказал себе в баре рюмку настоящего хереса, не
— Это что-то национальное? — спросил у Григория старик, указывая пальцем на танцующих.
— Нет, — ответил тот, — скорее интернациональное, — и добавил по-русски уже себе под нос, — в рамках международной солидарности трудящихся.
Разговор следовало поддержать.
— Вы здесь в отпуске? — задал светский вопрос Григорий.
— Э-э… — немного замялась сухонькая старушка, — мы привыкли проводить здесь зиму и весну, в Голландии в это время холодно.
— А-а… — только и нашелся Григорий, уходя.
Владелец гостиницы тем временем наглотался «Jack Daniels» достаточно для того, чтобы провозгласить:
— За самых прекрасных женщин в мире!
— За русских женщин, — через переводчицу поддержал тост стукач Сергей.
Испанец поставил стакан на барную стойку, прищурился презрительно и сказал с расстановочкой:
— Двух русских я не променяю на одну испанку. Нечего сравнивать, уж я-то знаю…
Возмущенное гудение и московских, и ставропольских девиц, подогретых винишком, показывало, что любая из них была готова сей же час доказать испанишке, как он заблуждается.
— Кроме того, — продолжил, покачиваясь на высоком стуле, хозяин, — все русские — агенты КГБ!
Этого не вынес уже Григорий, пребывавший в образе жовиального весельчака:
— Да вы что! — воскликнул он, обнимая одновременно и москвичку, и пятигорку. (Горки у тебя четыре — шутил он. Есть и пятая — она, шепотком.) — Да бросьте! Да посмотрите на нас! Вот на меня посмотрите — да разве я похож на агента КГБ?
Хозяин гостиницы (на самом деле — пяти отелей в Чили и двух еще ресторанов) неожиданно долго разглядывал осклабившегося предельно дружелюбно Гришку, потом покачал головой и сказал печально-утвердительно:
— Вот ты-то больше всех и похож…
В полдень последнего дня — последний выход к морю. На после обеда руководитель Толик запланировал ответственейшую операцию: попытку обмена в любом баре или магазине бутылки «Столичной» на бутылку «Smirnoff» (не удалась), для чего ему особо требовалась помощь Григория как… ну вы помните, как кого.
Эту сцену не забыть никогда: 25 по Цельсию, шелестят пальмы, легкая волна, вечные голландцы и датчане, белый песок. И вот — в холодную воду, держась за руки, полубегом устремляются на короткий миг — окунуться в Средиземное! — Вера и красавец-грузин. Грузин — смуглый, волосатый, плечисто-поджарый. Вера — ожившая фигура ботичеллиевской Весны.
И тут одного из иностранцев, сидевших в пляжном баре и с удовольствием глядевших на эдакое молодечество, потянуло на обобщения.
— Вот оно, — сказал он, показывая на Веру, — идеальное воплощение современной России: каждый мечтал бы залезть к ней под юбку, свалить ее в постель, но никто не стал бы появляться с ней на людях, витрина-то, — добавил, обведя рукой свое лицо, — витрина ужасная.
Некрасивое и очень довольное в тот момент лицо Веры выражало полное безразличие к любым оценкам, — сама себе она очень даже нравилась. А редковатые ее зубки постукивали от холода на ветру, кожа стремительно покрывалась пупырышками, сквозь белый тонкий купальник зияли розовые крупные соски, по бедрам стекали струйки средиземноморской воды, полотенце захватить она позабыла, — ах, плевать на все! — она была счастлива.
