Поставив машину у подъезда на никем издавна не оспариваемое, удобное для выворота место — попробуй-ка, ну, ты! Игорь Сергеевич вошел в парадное, потопав у двери в резиновый ребристый коврик, достал свежую тонкой кожи ключную подцепку, открыл почтовый ящик — из него посыпались на пол тонкие рекламные отвратительного сине-желтого трупного цвета листки, загреб ладонью оставшееся. «Так, это — из налоговой, на машины — надо послать кого-нибудь заплатить, это — конкурсы поганые, как им не надоест, есть же, значит, придурки — участвуют… А это?» Кивнув консьержке, тяжеловато-осанистый, он прошел в лифтовый холл, нажал кнопку, отнес недалеко от немного уже дальнозорких глаз непонятный конверт. Лифт пришел, почтительно поторапливаясь, открыл почти бесшумно свое поместительное зеркальное нутро, помолчал, ожидая, закрыл створки слегка обиженно. А Игорь Сергеевич, ставший внезапно похожим на себя-шестиклассника, это когда мать вытащила у него из школьного портфеля пачку сигарет и долго-гневно потрясала ею у него перед носом, еще и еще раз перечитывал на конверте обратный адрес, начинавшийся с нежно вспомненного и проговоренного даже про себя имени — Лика Петелина — и завершенный трудно выговариваемым названием города в неожиданной совсем стране Норвегии — Norge. Лицо его не разрумянилось, как это бывает в свежей молодости, нет, — оно даже потемнело слегка от подбежавшей к перехваченному трогательным спазмом горлу густоватой крови. Войдя в квартиру, Игорь Сергеевич безразлично-бодро поздоровался с женой, безразличной не менее, а бодрой — более, переоделся, умылся, отказался перекусить, ушел к себе.
Он старался не курить у себя в комнате, перед сном — во всяком случае, иначе, даже при открытом окне — весной-летом, при включенном кондее — зимой, оставался в бронхах табачный кислый перегарчик, и с утра приходилось покашлять натужно, сдавливая глоткой застоявшееся, чтобы вкусно тянулась и первая сигарета. Не стал закуривать и теперь, хотя хотелось — очень. «Эва — Лика! Вот так раз… Я и думать забыл… Что это ее занесло на край света? За мужиком — наверняка. Теперь бросил, небось мыкается… Сколько ж ей теперь? На девять лет она была меня моложе — ну да, на девять, мне тогда тридцать было, она как раз институт заканчивала. Сорок, значит, ей теперь… Ну что ж… Что она там делает? А я что здесь делаю? Живем… Да, поврозь только…»
Лукавил с собой Игорь Сергеевич, лукавил, но ведь и все мы — так же, когда позвонит вдруг знакомец давний или подружка старинная объявится, начинаем сперва соображать, на сколько кругов мы их обошли по дистанции, — не дай бог — они нас! Лукавил, да, и не поэтому только, а потому еще, что думать-то он, может, и забыл, а вот забыть — нет… Не знаю уж, кто там чем память свою осуществляет, — все по-разному, наверное, как тут усреднить, — но Лику Игорь помнил не головой, не душой, в существовании которой позволено сомневаться всякому, в отличие от головы, не телом, жадным все еще до сладко-соленого. Он помнил ее своим естеством, пи-ар-квадратом своей ауры, вмещавшей в себя Ликино естество целиком и одновременно находившимся внутри ее естества, — такая вот биогеометрия. Были в его жизни другие, многие, и красивее Лики, и умнее, и добрее, и умные-красивые, и красивые-добрые, а вот такой — не было, а вот она — была. «Была, да, а вот — нету…»
