– Ну и хорошо, вместе поедем на развод Хомяковых, потом я подкину тебя в ГИБДД, – видя моё расстроенное лицо, пообещал Борис. – Ты не забыла, что вечером меня ждёт отвязная тусовка в общежитии Столичного гуманитарного университета?
– Да помню я, помню. Значит, в архив я не попаду, – принялась ныть я. – И не увижу список колоний, который прислал Артур Зиновьевич.
Я специально жаловалась громко, надеясь, что дед проявит сострадание и поступится принципиальностью во имя дела. Но Владлен Генрихович делал вид, что не имеет к нашему с Борисом разговору никакого отношения, продолжая демонстративно покачиваться в кресле у камина и читать Мольера.
– Да, в архив ты завтра не попадёшь, – согласился приятель. – Зато ты можешь побеседовать с сестрой профессора.
Идея была настолько хороша, что я тут же схватила трубку и принялась набирать номер Ольги Михайловны Черненко.
Родственница покойного профессора согласилась уделить мне время после пяти часов вечера. Всю первую половину дня я провела в Басманном суде, слушая бракоразводное дело, где защитником истца выступал Устинович-младший. Честно говоря, мне понравилось, как Борька защищал интересы обманутого мужа, и я даже подумала, что, доведись мне разводиться, непременно прибегну к услугам приятеля. Сразу после суда отправились за правами. Пообедать мы не успели, поэтому снова ели на ходу пирожки, запивая их чаем из термоса. А к пяти часам вечера я стояла у подъезда покойного декана Черненко и набирала на пульте домофона код профессорской квартиры. Я непроизвольно оглядывалась по сторонам в поисках весёлого жёлтого комочка, скачущего во дворе под присмотром пожилой хозяйки Валерии Дмитриевны. Но Лулу нигде не было видно. Наконец меня впустили, и я поднялась на пятый этаж.
– Раздевайтесь, надевайте тапочки, – командовала родственница профессора, пропуская меня в квартиру. – Проходите в кухню. Ничего там не трогайте – я вещи разбираю. Так о чём вы хотели со мной поговорить?
Я смерила внимательным взглядом полную румяную женщину и про себя пожалела, что у неё надёжное алиби. Хозяйский тон, которым разговаривала эта дама, выдавал в ней лицо, безусловно, заинтересованное в роскошном наследстве. Чем не мотив для убийства?
– Ольга Михайловна, – проговорила я, оглядывая распахнутые кухонные ящики и выставленные на пол кастрюли, – вспомните, пожалуйста, у вашего брата была постоянная женщина?
– Само собой, была, – без особых раздумий согласилась наследница профессора, громыхая чайным сервизом. – Он взрослый мужчина, к тому же окружённый смазливыми студентками.
– Вы её видели, эту женщину?
– Зачем мне? – удивилась собеседница. – Я в жизнь брата особенно не лезла. Наоборот, старалась приходить, когда он в университете, чтобы не смущать Петра. Убиралась и уходила домой.
– А почему вы решили, что у Петра Михайловича бывала любовница? – допытывалась я.
– Вы что, маленькая, не понимаете? – рассердилась Ольга Михайловна. – Есть определённые признаки, которые указывают на то, что в доме побывала женщина. Например, полотенце, испачканное тушью, пятна на простыне, ватные диски со следами губной помады в мусорной корзине.
– Вам попадались похожие невидимки? – вытащила я из сумочки свой козырной туз.
Сестра покойного мельком глянула на мою ладонь, где лежала невидимка Лизы Исаевой, и тут же утратила к ней всякий интерес.
– Встречались. После убийства я вымела из спальни три точно таких же заколки.
Ольга Михайловна закончила греметь посудой и перешла из кухни в комнату. Я двинулась за ней. Окинув взглядом обстановку профессорской гостиной, я отметила её изысканный стиль. Обращали на себя внимание белоснежная кожаная мебель, стенка из массива венге и шикарный ворсистый ковёр, покрывающий весь пол. А также коллекция кинжалов на стене гостиной. На диване лежали раскрытые альбомы, рядом с ними горкой высились фотографии.
– Для некролога искала подходящую карточку, – пояснила Ольга Михайловна, заметив мой любопытный взгляд.
Я взяла в руки верхнюю фотографию, на которой был изображён плотный мужчина с приятным лицом и пронзительными карими глазами.
– Ольга Михайловна, почему ваш брат так и не женился? – поинтересовалась я. – Вон он какой. Интересный, успешный, да ещё и профессор. Даже удивительно.
Польщённая отзывом о брате, сестра покойного скорбно улыбнулась и устало пожала плечами. Тон её сделался приветливее, а глаза добрее.
– Кто ж его знает? Мы с Петей особенно не откровенничали. Я на восемь лет старше. В детстве знаете, как бывает? Хочется поиграть, а заставляют сидеть с братишкой. А когда подросли, и подавно отдалились: у меня свои интересы, у Пети – свои. После школы я уехала на Север и вернулась только в девяносто пятом, на похороны матери. Да так в Москве и осталась. Вышла замуж, развелась. Стала заглядывать к Пете, прибираться – не чужие всё-таки люди.
