– Да нет, спасибо, я, наверное, пойду, – поднялась я с места. – Если Юля у жениха, она может задержаться допоздна, а мне ещё возвращаться в Москву.
– Вы уж простите, что я ничем не могу помочь институту, – вздохнула Нина Юрьевна. – Давайте я вас провожу.
Женщина встала из-за стола и направилась в прихожую. Пока я надевала пальто, с трудом попадая в рукава, Юлина бабушка взяла с полки шкафа жёлтую вязаную шапку с двумя шерстяными косами, точно такую же, как у Лизы Исаевой, и озабоченно проговорила:
– Юля шапку порвала. Надо зашить, а то так и будет в рваной ходить. Такая уж она у меня – никогда ничего сама не сделает.
Отъехав от дома Щегловых, я схватила смартфон и принялась названивать Борису. Как только приятель ответил, я закричала не своим голосом:
– Ты где? В университете? Ты видел Исаеву?
– Ты что, Агата, я ещё в пробке на Сущёвке стою. Еле ползём. Буду в Лефортово через час, не раньше. Что-то случилось?
– Случилось! Эта маленькая дрянь Щеглова нас обманула, а мы её вообще как убийцу не рассматривали!
– Ну, у меня-то как раз были насчёт неё подозрения, – возразил кудрявый друг.
– А что же ты молчал? – кипятилась я.
– Ты же была в ней так уверена! – добивал меня Джуниор. – И как ты выяснила правду?
– Поговорила с Юлиной бабушкой, – призналась я. – Она и есть мать Эммы Глаголевой, вырастила Юлю одна, когда Эмма умерла в колонии от туберкулёза. Нина Юрьевна осела в Пряжске, вышла замуж, сменила фамилию и стала Щегловой, и муж дал Юле свою фамилию. Насколько я понимаю, Лиза Исаева в курсе дел своей подруги, поэтому Лизе грозит опасность. Боречка, умоляю, поторопись, ты всё же ближе к университету, чем я!
Но, хоть приятель и был ближе, приехали мы почти одновременно. Я запарковалась рядом с его «Фордом» и побежала к общежитию. Прыгая через две ступеньки, поднялась на второй этаж и услышала, что музыка в двести второй комнате грохочет по-прежнему. У окна коридора стоял Борис и ждал, когда я его догоню.
– Похоже, Исаева до сих пор не приходила, – с облегчением сообщил он. – Я стучался, там никого нет.
И тут я вспомнила, как Лиза с вызовом заявляла: «Я всегда, когда дома, включаю музыку на полную катушку!» Значит, девушка в комнате, только почему-то не открывает.
– Ломай дверь, быстро! – скомандовала я, пробегая мимо приятеля и держа курс на двести вторую комнату.
– Куда ты несёшься? – растерялся Борис.
– Не разговаривай, ломай! Она там! – кричала я и билась плечом в крашеный картонный прямоугольник двери.
– Отойди, я сам, – прикрикнул на меня приятель и отошёл к противоположной стене.
Разбежавшись, кудрявый друг всем телом навалился на дверь. Хрупкая створка треснула, вывернулся замок, дверь распахнулась и перед нами предстала ужасающая картина – мятая кровать Лизы Исаевой и безжизненное девичье тело на ней. Длинные чёрные волосы свесились до пола, пальцы правой руки сжимали потухший окурок сигареты. Я сразу же принялась звонить в «Скорую» и следователю Седых, Борис бросился оказывать девушке первую помощь. Затем я внимательно оглядела комнату и обнаружила на полу рядом с кроватью пустую бутылку из-под «пепси-колы». Прибывший на место происшествия Седых аккуратно запаковал находку в пластиковый пакет и обещал отдать вещдок на экспертизу.
Медики приехали на удивление быстро. Лизу забрали в больницу, промыли желудок и положили под капельницу. На следующий день Исаеву выписали из больницы, но я упросила Вагиза положить Лизавету к нему в Институт экстренной медицины и всем интересующимся отвечать, что состояние девушки тяжёлое, она находится в реанимации и никого пускать к ней нельзя. Приходилось принимать меры по защите свидетеля, ибо анализ содержимого пластиковой бутылки показал, что в шипучку подсыпали гигантскую дозу барбитуратов. Смерть Исаевой ни у кого бы не вызвала вопросов – Лиза была девушкой неуравновешенной, явно склонной к суициду. А вместе с Лизой исчезли бы основные доказательства причастности Юли Щегловой к смерти профессора Черненко.
Зал Басманного суда пестрел яркими студенческими куртками. Слушалось дело по обвинению студента Столичного гуманитарного университета Владимира Мызина в убийстве профессора того же университета Петра Михайловича Черненко. Как адвокат обвиняемого, я сидела рядом со своим подзащитным и от волнения не знала, куда девать руки. Чтобы скрыть их дрожь, пробовала по привычке рисовать в блокноте чёртиков, но из этого ничего не вышло. Черти получались колченогие и с кривыми мордами. Борис сидел в первом ряду и успокаивал Киру Ивановну, которая до сих пор не могла прийти в себя после досадной ошибки, которую она допустила, спутав имена потерпевшего и главного свидетеля защиты в деле двадцатилетней давности. Секретарша продолжала уверять Бориса, что это не она, а я что-то напутала, она-то с самого начала вела речь о Романе Звереве.
Обвиняемый держался спокойно, если не сказать безразлично по отношению к происходящему. Отвернувшись, Мызин смотрел в окно и думал о чём-то своём. В зале шумели, спорили, переговаривались до тех пор, пока секретарь суда не поднялась со своего места и не провозгласила:
