Веремя странствий [СИ] полностью

— Уложите своих болящих на него. Я осмотрю их раны да приложу к ним травы, коренья. Лепей за время кушанья съел сувсем чуток хлеба и можеть пару ложек житни, и аки токмо Сом и Гордыня поднялись и принялись помогать соратникам дойти до одра, раздевая и укладывая их тама, сам также встав у полный рость, вышел из-за стола, да обойдя его по кругу, приблизилси к стене лачуги. Он поднял увысь две руки осторожно просунул их сквозе прижату ветвь древа, да немногось топорщавшуюся хвою, и достал оттудась каку-то небольшу плетённу посудину по виду напоминающую бокуру, состоящу из одного дна врезанну у обручи. И немедля, стоило ему её оттедась вынуть, лачуга наполнилась пахучим смолистым запахом леса. У другой руке— коренье Лепей сжимал тонки сушённы стебельки того самого растеньица, шо сице плотно оплетало потолок лачуги и остов ворот пред поселением. Достав лекарство друд, неторопливо ступая по мягкой хвоей у каковой вутопали стопы, двинулси к одру, иде тихо постанывая и занимая почти егось до средины лёжали хворые. И покуда Лепей, усевшись обок с болезными на одер и выставив уперёдь свои двигающиеся пучкообразные корневые ножищи, мазал лико Ратмиру и прикладывал к язвинам те самы стебельки, а таче эвонто самое проделывал с Щеко, Борилка боролси с Гушей за остатки каши на мисе. Оно як шишуга мало тогось, шо пихал цельны ладони житни у роть, но и бессовестным образом отталкивал ложку мальчика кады тот намеревалси набрать кашки. Осе такой шишуга был голодный, а можеть просто жадный. Глядючи на у те толкания, которые усилились особлива кады Лепей покинул стол, усмехнулси не токмо Былята, но и Сеслав. А Крас и Орёл, жамкающие с одной мисы, резво оную опорожнив, протянули её старшине воинов, да указуя на разнесчастного отрока, сын Быляты прогутарил:

— Отец, положь каши Борюше, а то энтов, поедатель усего летающего и ползающего, начавось не вуставил ему. Былята приняв мису, положил на неё житню, и, перьдав ту посудину мальчонке, заметил:

— Эт… точнёхонько… усё я як погляжу схрямдил… да ащё поглянь-ка и толкаитси. Кушай Борюша, а то со таким соратником сувсем исхудаешь… да иттить не смогёшь. Прядётси тадысь содеять носилки, на вродь сноповозки и упрячь во них Гушу, пущай вязёть коль такой жадный. Но Гуша на енти слова почемуй-то решил не отвечать. Вон дюже сильно обрадовалси, шо лишилси соперника покушающегося на его кашку и начал, вжесь вконец по-свински, слизывать её с мисы, загребаючи своей зелёно-серой лялизкой. К столу вярнулися Сом и Гордыня, и первый, глянув на тако некрасивое облизывание мисы, сморщил светлый, высокий лоб и губы, да тихонько отметил:

— Гуша… ну, ты усё ж у гостях… Неможно ж так по-свинячьи вясти собе… Шишуга напоследях вычистил мису, оторвал от неё свои губы и не мнее сочно облизал по кругу собственно лико, да лишь токась после эвонтого, ответил:

— Он усё лавно ни видить… сици чё ж я должён мучитьси… Ужось я и так… и так изголодалси… сице животь до сих пол болить.

— Ты ж вродь увесь денёчек хрумстел жуками да вкажись стрекозами, — закалякал Орёл и качнул главой.

— От… от…, — запричитал обидчиво Гуша и зыркнул глазьми у сторону парня. — От ты мни кази Олёл… кази от много мяса на вэнтих жуках и стликозах?

— Вжесь я энтого не ведаю… я ж их николи не идывал, — пожимая плечьми ответствовал Орёл и улыбаясь вуставилси на шишугу утирающего ладонью свово лицо.

— Ну… воть лаз николи ни идывал… от тадысь молчи лучи, — произнёс Гуша и нежданно резко протянул руку к мисе Борилкиной, схватил оттудась жменьку каши и абие пихнул её у роть. Да перьжёвывая, добавил, — запомни Олёл там лишь жистки клылья и боси ничивошиньки, — а посем надсадно вздохнул. Вздохнул шишуга утак, зане Борюша, узрев нападение на евойну кашку, понял водно, шо коль он её не защитить то и вовсе останитси голодным, посему мальчик поднял свову мису да обойдя Орла вуселси меж ним и Красом.

— Ох…. ну и жадин ты Болилка, — печальным гласом прокалякал Гуша, и, опершись грудью на стол, выглянул из-за Орла зарясь глазьми на быстро жующего отрока. — Тако манинький, а узо тако жадин… сотли сици толопишьси ни подавись кашкой. — Обаче Боренька делал вид, шо не слухаеть шишугу и бойко жамкал, тадысь Гуша вылупившись просительным взором на старшину воинов, изрёк, — Бытята… положи есё кашки… узо так я голодин… животь до сих пол болить.

— Неть… не покладу, — прокалакал в ответ воин, и протянув руку, поял крышку от котелка да накрыл егось сверху, да в также укрыл хлебушек на тарели. — Мы и так, — дополнил он свову речь, — Много съели… а енто Лепей надолго собе готовил… и кормыхалси бы не овый день… Я усем поровну разложил, — Былята перьвёл взгляд с разнесчастного, ненасытно-голодного лико шишуги на коем от расстройству затрепетали кудреватые, густы брови, и, обращаясь к Сому спросил, — ну, чавось там Лепей гутарил про наших робять?